class="p1">И думаю, что это — маленькая вещь. Кружка. Просто кружка с полки.

Но в ней — что-то большое. Он думал об этом. В воскресенье. После полок и строительного. Думал — у неё нет своей кружки. И нашёл.

Это, думаю я, и есть «рядом».

Когда думают.

Тихо. Без объявлений.

В четверг звонит Катя.

— Я через две недели, — говорит она. — Четвёртое сентября. Поезд в семь вечера.

— Я встречу.

— Не надо, доберусь. — Пауза. — Квартиру нашла на Таганке. Маленькая, но своя.

— Как там?

— Мастерская, — говорит она. — Есть мастерская при квартире. Это главное.

— Это правда главное.

— Да. — Пауза. — Как у вас?

— У нас кружки, — говорю я.

— Что?

— Он достал кружку с конференции чтобы у меня была своя.

Долгое молчание.

— Вера, — говорит Катя.

— Что?

— Это называется — он думает о тебе когда тебя нет рядом.

— Знаю.

— И делает что-то. Не говорит — делает.

— Знаю.

— Это его язык любви.

Я молчу секунду.

— Катя. Ты читаешь психологические блоги?

— Я рисую детские книги, — говорит она. — Мне нужно понимать людей. — Пауза. — Но да, иногда читаю. Это называется «язык любви — дела». Это когда человек не говорит «я думаю о тебе» а просто — ставит кружку на полку.

— И?

— И это лучше слов, — говорит она просто.

Я сижу на своей кухне с телефоном.

— Катя.

— Что?

— Ты права.

— Знаю, — говорит она. — Расскажи ему про кружку.

— Что — расскажи?

— Что ты заметила. Что тебе важно. Такие люди — они делают и не знают дошло ли. Скажи что дошло.

Я думаю об этом.

— Хорошо.

— Хорошо, — говорит Катя. — Всё. Я пакую лисёнков.

— Удачи с лисёнками.

— Спасибо. Целую тебя.

Она кладёт трубку.

Вечером я звоню Максиму. Он берёт после второго гудка.

— Да.

— Максим.

— Да?

— Я хочу сказать кое-что.

— Говори.

— Кружка, — говорю я. — Я заметила. Мне важно что ты подумал об этом.

Долгая пауза.

— Это мелочь, — говорит он.

— Нет, — говорю я. — Не мелочь. Ты думал обо мне когда меня не было. И сделал что-то. Это не мелочь.

Тишина.

— Катя сказала что надо говорить вслух, — добавляю я. — Что ты делаешь, а не знаешь дошло ли.

— Катя права, — говорит он. Тихо.

— Она часто права.

— Да. — Пауза. — Дошло?

— Дошло, — говорю я. — Всё доходит. Я слышу.

Молчание.

— Хорошо, — говорит он наконец. И в этом «хорошо» — что-то такое, что я слышу даже через телефон. Облегчение, наверное. Или что-то похожее.

— Максим.

— Да?

— Ты делаешь много такого. Тихо. Незаметно.

— Это неудобно?

— Нет. — Я думаю как сказать точно. — Это как получать письма без подписи. Знаешь что от тебя — просто потому что знаешь. Это хорошо. Но иногда можно и подписывать.

Долгая пауза.

— Понял, — говорит он.

— Хорошо.

— Вера.

— Да?

— Белая кружка — твоя. Постоянно.

— Знаю.

— Это было письмо, — говорит он. — С подписью.

Я смотрю в потолок.

— Да, — говорю я. — Получила.

Пятница.

Я прихожу к нему после работы — у меня теперь есть ключ, я уже говорила, пользуюсь без церемоний.

Захожу.

В прихожей — зеркало. Смотрю на себя: устала немного, волосы растрепались за день, пиджак помялся. Нормально. Рабочий день.

Прохожу в большую комнату.

На полке — строительная книга и Стругацкие. И что-то новое — ещё одна книга, незнакомая. Стихи, вижу по формату.

Беру.

Бродский. Издание хорошее, старое.

— Максим.

— На кухне, — говорит он.

Я иду на кухню. Он делает чай — уже знает что я пью с молоком, молоко стоит отдельно.

— Бродский на полке, — говорю я.

— Да.

— Твой?

— Мой. С шестнадцати лет.

— Ты читаешь стихи?

— Читал, — говорит он. — Давно. — Пауза. — Нина Петровна дала. Библиотекарша. Сказала «тебе нужно».

— Нина Петровна снова.

— Она понимала что нужно, — говорит он.

Я смотрю на книгу в руках.

— Можно прочитаю?

— Бери.

Я листаю — страницы пожелтевшие, некоторые с еле видными карандашными пометками. Его пометки. Четырнадцать, пятнадцать лет. Подчёркнуто что-то, вопросительный знак где-то на полях.

— Что отмечал? — говорю я.

— Что не понимал.

— Вопросительный знак — это «не понимаю»?

— Да.

— А сейчас понимаешь?

Он наливает чай. Думает.

— Некоторое — да. Некоторое — теперь иначе понимаю.

— Как иначе?

— Тогда читал головой, — говорит он. — Теперь — по-другому.

Я смотрю на него.

— Сердцем?

— Это банальное слово.

— Но точное?

Пауза.

— Точное, — говорит он. — Иногда банальное точное.

Я смотрю на подчёркнутые строчки. Читаю вполголоса одну — ту что с карандашным вопросом:

— «Ни страны, ни погоста не хочу выбирать. На Васильевский остров я приду умирать».

Молчание.

— Он жил на Васильевском, — говорит Максим.

— Ты тоже жил.

— В детстве. — Пауза. — Я думал тогда — странные слова. Зачем умирать на острове.

— А теперь?

— Теперь думаю — это про место. Про своё место. Куда возвращаешься. — Тихо. — Не обязательно умирать. Просто — куда возвращаешься.

Я стою с книгой в руках и думаю о балконе в Петербурге. О горшке с анютиными глазками. О том как он ходил там один — по квартире, по пустым комнатам.

— Максим.

— Да?

— Ты вернулся на Васильевский.

— Да.

— Со мной.

— Да.

— Это другое — чем одному?

Долгая пауза.

— Другое, — говорит он. — Лучше.

Я ставлю книгу обратно на полку — рядом со строительной и Стругацкими.

— Хорошая компания для книг, — говорю я.

— Да, — говорит он. — Разные — но рядом.

Я смотрю на полку.

Строительная книга. Стругацкие. Бродский.

Его отец. Его детство. Его юность.

И скоро — больше книг. Пять полок ещё. Всё что было на полу.

— Максим.

— Да?

— Когда следующая суббота — берём меня снова?

— Ты же сказала что