сдержала крик и чуть не шлепнулась на пол. Пламя в очаге единым порывом взметнулось вверх, исказив ее тень на стене за кроватью, превратив ее в извивающуюся массу, что рванулась к потолку и исчезла, прежде чем тень вновь обрела очертания Аны. Ветер мгновенно стих.

Она застыла с разинутым ртом. В ушах звенело, а ощущение жжения в груди ослабевало.

Что, черт возьми, только что произошло? Ничто из этого не было нормальным. Ветер. Видения. Что ей теперь делать… во что верить? Что магия реальна? Чудеса, духи и пророчества? Каждый рациональный синапс в ее мозгу восставал против этой идеи – даже если ее сердце бешено колотилось в груди, а кожа покрылась мурашками после… что бы это ни было.

Одного она не могла отрицать: ее отчаяние росло. Ана должна выбраться отсюда и найти Ансель. Является ли отчаяние разновидностью веры?

– Леон? – прошептала она дрожащим голосом, но он лежал неподвижно и никак не реагировал. Ее сердце сжалось от нежности, и она поддалась порыву, проведя рукой по его лбу, с облегчением заметив, что складка боли разгладилась. Боже, как же она устала. Со вздохом она прижала лоб к его виску и прошептала: – Поправляйся, Леон. Ты мне нужен. – Она коснулась губами его щеки, и в животе у нее вспорхнули бабочки, отчего стало стыдно, и она почувствовала себя глупой. Ничем не лучше служанки. – Я должна проверить, наш ли это конь, – пробормотала она. – Я скоро вернусь.

Со слезами на глазах Ана вытащила из седельной сумки оставшуюся горсть зерна, схватила плащ и на цыпочках вышла в коридор. Лестница была крутой и узкой, и каждый скрип половиц заставлял ее содрогаться. Входная дверь была заперта на смазанный маслом железный засов, и она бесшумно отодвинула его, вглядываясь в густой мрак дома и ожидая, что вот-вот выскочат Хубер или монахи с требованием объяснить, что она делает.

На крыльце было прохладно. Хотя странный ветер утих, внезапно наступившая тишина пугала ее еще больше. Туман клубился над мощеной площадью, а чернильно-черные тени пульсировали, таясь под карнизами окружающих домов. Все ощущалось… нереальным, словно она зависла в пограничном пространстве… во сне. Это был сон. Или она была сном. Нечто несуществующее. То, что не может существовать в реальности. Не здесь.

Ее взгляд скользнул к сорванным ставням на чердаке конюшни и крыше над ним. Ана заторопилась, решив, что сейчас до того накрутит себя, что побежит обратно в дом.

Ана заставила ноги двигаться, с носка на пятку, чтобы бесшумно ступать по булыжной мостовой. Она прищелкнула языком.

– Лошадка, – прошептала она. – Иди сюда, лошадка.

Большой черный конь повернул голову, ноздри его раздулись, втягивая воздух. Он тихо заржал и развернулся с легким подскоком, от которого она замерла на месте. Конь рысью преодолел короткое расстояние, развеивая любые сомнения. Это был тот самый конь.

Ее вновь поразило, насколько он огромен, когда конь заслонил собой все пространство перед ней и уткнулся носом в ее лицо. Он потыкался губами в ее щеку и выдохнул на кожу струю горячего воздуха. Ана тихо рассмеялась сквозь слезы и заставила себя не отступать и не бояться его зубов.

Поглаживая бархатистую мягкость его морды и мощный изгиб челюсти, она ласково бормотала:

– Ты нашел нас, да? Нашел нас, удивительный, умный мальчик. Ты разве не сокровище? Да, конечно. Ты самое настоящее сокровище. Так и буду называть тебя. Сокровище.

В ответ он перекинул свою голову через ее и притянул к своему плечу. Слезы брызнули из глаз, и она обвила руками его шею. Ана не могла объяснить чувство, наполнившее ее, эту радость от ничем не обусловленной привязанности животного. Хотя это не могло затмить сказочную странность туманной площади или почти трехдневную оторванность от своего времени, это стало неожиданным утешением, затрагивающим самые глубокие струны души.

– Ты нашел меня.

Наконец, он фыркнул и поднял голову, обнюхивая мешочек с зерном, заткнутый у нее за поясом.

– Ты проголодался? Да?

Она развязала мешочек и подержала его для коня, пока тот ел.

Ана закрыла глаза, позволяя хрусту зерна и теплому, спокойному присутствию коня умиротворить себя. Утром прибудут люди Леона, и, что бы ни случилось, скоро она будет с Гвен и остальными. Там будет Ансель, целый замок, полный святых, и они что-нибудь придумают – способ вернуться домой.

Она открыла глаза, и юродивый стоял там, у колодца. Рваное, истертое до дыр одеяло было накинуто на его плечи, полы которого не прикрывали его наготы. Ана замерла, а конь поднял голову, прижав уши. Сокровище фыркнул и ударил копытом, развернувшись боком к юродивому, словно желая держать его в поле зрения.

Ана не могла сообразить, что делать. Что сказать. Стоит ли ей позвать на помощь? Бежать обратно в дом констебля? Запереть за собой дверь на засов?

Она приготовилась к тому, что он начнет кричать или обличать ее, но он просто стоял и смотрел. Пульс стучал у нее в ушах, мочки горели, а ледяной воздух заставлял ее тело дрожать. Юродивый был юн и истощен, а раны на его обнаженной коже выглядели свежими и воспаленными. Она не могла разобрать цвет его глаз, но они были впалыми от голода и… одиночества.

Откуда она могла это знать?

И все же она знала… как-то… всем своим естеством. Он был одинок. Это понимание умерило ее страх, и она задумалась о его семье. Кто заботился о нем здесь, в деревне? Возможно, тот мужчина, что звал его Феликсом и уговаривал слезть с чердака, пока не ушибся.

– Кажется, ты всех тут немного напугал, – сказала Ана, и ее голос был едва ли громче шепота, но на замерзшей площади ее слова все равно прозвучали слишком громко.

Он уставился на нее и сжал одеяло так, что костяшки пальцев побелели.

– Ты, должно быть, замерз, – она кивнула на его босые ноги. – И проголодался?

На его лбу пролегла морщинка, и брови сошлись на переносице. Неужели она сказала что-то не то? Он снова моргнул, но не пошевелился.

Порыв ветра коснулся ее ушей, растрепав непослушные пряди, и она вжала голову в плечи.

– Откуда ты знаешь мое имя?

Его глаза наполнились слезами, и она сглотнула, в ужасе от того, что он сейчас начнет рыдать. Она вцепилась пальцами в черную гриву коня, задаваясь вопросом, хватит ли у нее сил и ловкости, чтобы вскочить на спину животного и умчаться в ночь, если юноша начнет вопить.

– Ана, – прохрипел он, и слюна растянулась тонкой нитью между его губами. Он покачал головой и слегка вздрогнул, из уголка