темные, и то, что честные христиане не могут спокойно передвигаться по дорогам, настоящее преступление.

Как вскоре выяснилось, если путешествуешь в компании рыцаря и монаха, то ночлег гарантирован. Непродолжительное шествие по главной улице под пристальными взглядами измученных селян привело их на небольшую мощеную площадь с живописным каменным колодцем, окруженную несколькими зданиями более крепкими и представительными на вид, чем приземистые, крытые соломой хижины, выстроившиеся вдоль дороги от ворот.

Ана изо всех сил старалась не пялиться. Ей хотелось сделать несколько снимков, но телефон был почти разряжен, и она не хотела, чтобы ее сожгли на костре как ведьму.

Она жадно вглядывалась в детали, в то время как обоняние атаковали со всех сторон. Вонь прелого сена, помета от животных, смрадный дух кожевенной мастерской и разделанного мяса заставляли ее с трудом сдерживать рвотные позывы. Она прижала тыльную сторону ладони к носу и дышала ртом, но маслянистый дым, клубящийся и из жаровен, и из труб, покрывал ее язык привкусом угля и прогорклого жира.

На улице и на площади не было ни одной женщины, лишь несколько мужчин и мальчиков с грязными щеками. Она предположила, что жены и дочери, возможно, хлопочут у очагов, но в самой атмосфере витало что-то еще, что заставляло Ану сохранять бдительность; ее взгляд скользил по крышам, словно юродивый в любой момент мог с воплем свалиться им на шею, если они не будут настороже.

Каждый встречный мужчина держал в руках вилы, короткий меч или какой-нибудь иной предмет, пригодный для самозащиты, и она была не единственной, кто окидывал взглядом крыши.

На площади стояла небольшая каменная церковь, украшенная арками, со шпилем и даже с небольшим витражным окном-розеткой. Напротив находилось здание с грудой бочек, что наводило на мысль о таверне – в нескольких минутах ходьбы можно было покаяться в грехах тем, кто перебарщивал с элем. Рядом был большой амбар или конюшня, где собрались несколько мужчин с вилами, взъерошенные как неощипанные цыплята в ожидании возвращения прожорливой лисы. Они смотрели на монахов, и на их лицах читалась смесь усталости и надежды.

Ана держалась ближе к мулу, почти прижимаясь к ноге Леона. Солдат изо всех сил старался не упасть на шею животного, и от этого усилия его губы побелели. Стражники привели их к высокому каменному зданию, которое они назвали домом констебля, с широкими ступенями, ведущими к арочной двери.

Один из стражников взлетел по ступеням, словно собираясь возвестить о спасении, и постучал костяшками пальцев по окованной железом древесине. Мужчины с вилами восприняли это как сигнал и тоже стали собираться, и в их усталых глазах зажглось ожидание.

– Какие вести, братья? – крикнул долговязый юноша. – Вы пришли помочь?

Брат Амброз обернулся, выражение его лица было спокойным.

– Храни вас Господь, сыны мои. Мы столь же нуждаемся в вашей помощи, сколь вы, по всей видимости, в нашей.

Дверь приоткрылась.

– Проваливайте! – раздался ворчливый голос изнутри дома, после чего дверь снова захлопнулась с оглушительным стуком.

Стражник бросил на монахов виноватый взгляд, в то время как люди, собравшиеся позади Аны, Леона и братьев, возмущенно забормотали.

– Констебль Хубер! – крикнул стражник, снова застучав костяшками по двери. – Помощь пришла! Два слуги Господних и их спутники.

Затянувшаяся пауза смутила собравшихся мужчин, но дверь снова приоткрылась, и в щель просунулась крупная голова. Водянистые глаза быстро оценили обстановку, а тонкие губы беззвучно задвигались, точно у недовольной золотой рыбки. И этот тип здесь главный?

Полагаю, присутствию братьев мы рады, – произнес Хубер, хотя выражение его лица делало это приветствие сомнительным. Он ткнул пальцем в сторону Леона и Аны. – А эти двое могут поискать себе хлев.

Балор и Амброз переглянулись.

– Эти двое, – начал Амброз, – находятся под нашей опекой. Сэр Леон служит дворцу Эдин. Он тяжело ранен, и его рана требует ухода.

Задетый за живое, Хубер шагнул в дверной проем, его одутловатое лицо перекосило.

– Во дворце Эдин нет рыцарей.

– Сэр Рэнсом Уэйд – муж моей матери, – прохрипел Леон с неохотой, но, видимо, счел свое состояние достаточно плачевным, чтобы разыграть карту «знаешь, с кем говоришь?».

Восхищенный ропот мужчин с вилами подсказал Ане, что сэр Рэнсом и впрямь был козырем.

Хубер выпятил челюсть.

– Муж твоей матери? Значит, ты бастард, прижитый бог весть от кого.

Амброз поднялся на ступеньку, положив руку на эфес меча, висевшего у него на бедре. Это был меч Леона.

– Вас щедро отблагодарят за все хлопоты, когда люди Леона прибудут из дворца Эдин, чтобы сопроводить его домой.

– Какая вера монаху-лжецу? – Хубер сплюнул. – Сэр Леон, так вы его назвали.

Ана приготовилась к тому, что Амброз обнажит меч и разделает строптивого мерзавца прямо на пороге. Но, к ее изумлению, монах приложил руку к сердцу и слегка склонил голову.

– Я лишь желал воздать должное моему раненому спутнику за его верную службу Господу и за то, что он отказался от ранга и титула ради дворца Эдин.

– Впусти их! – крикнул кто-то из мужчин позади Аны.

– Ради самого Господа, Хубер, – воззвал другой. – У тебя на пороге ответ на все наши молитвы!

За их спинами раздался общий одобрительный гул, и Ане стало приятно, что она пользуется благосклонностью толпы, даже если констебль отнесся к ним с меньшим дружелюбием.

Хубер проворчал, но резко обернулся, чтобы рявкнуть вглубь дома:

– Сара, ты, бесполезная девка! У нас гости.

Стражник, казалось, готов был упасть в обморок от облегчения и поспешил провести их к ступеням, в то время как несколько мужчин оставили вилы, чтобы помочь Леону слезть с мула. Ана собрала седельные сумки и, опустив голову, последовала за процессией вверх по ступеням, как вдруг грохот и крик с противоположной стороны площади заставили их замереть. Они разом обернулись на поднявшийся у конюшни переполох.

Ставни наверху сеновала с грохотом распахнулись, сорвав одну с петель. В проеме стоял обнаженный юноша, одной рукой вцепившись в оконную раму, а под другой зажав сорванную ставню. Его грязное тело было испещрено следами ран – кровавые полосы покрывали его руки, бедра и живот, свидетельствуя о жестоких ударах вилами. Кожа обтягивала выступающие ребра и впалые щеки. В глубоких впадинах его горящих безумием глаз залегли тени.

– Дух! – кричал мужчина, брызгая слюной. – Она говорила, что ты придешь!

Мужчины с вилами, не занятые помощью Леону, бросились через площадь, устремив взоры на обнаженного мужчину. Один из них крикнул:

– Феликс, слезай оттуда! Ты можешь поранить себя!

Юродивый не смотрел на них, его взгляд был прикован к группе, собравшейся на ступенях дома констебля. Он размахивал сорванной ставней, и у Аны