Поливаем из бутылки с водой.

Встаём. Смотрим на горшок.

Анютины глазки на балконе двора-колодца. Небо полоской. Петербург вокруг.

— Хорошо, — говорит Максим.

— Хорошо, — говорю я.

Он берёт мою руку — в земле, оба, нам обоим всё равно.

Мы стоим на балконе и смотрим на цветы.

И я думаю — просто чувствую — что вот оно. Вот что значит «просто быть рядом». Не роль. Просто — здесь. Руки в земле. Горшок который стоял пустым тридцать лет.

Не пустой больше.

Вечером гуляем по Петербургу.

По набережной Невы, по Васильевскому, через мосты. Он показывает — библиотека на Садовой, вот она. Двор на Петроградской — уже были. Кафе где делали лучшие пирожки — давно закрыто. Школа — стоит.

— Ты хорошо учился? — спрашиваю я.

— Хорошо. Не старался — просто было легко.

— Поэтому не любили?

— Поэтому в том числе. И потому что молчал. Молчаливых не любят. — Пауза. — Потом в Москве проще стало. Другой масштаб.

— Ты вырос.

— Вырос. И научился — когда молчать, а когда говорить.

— Научился?

— Учусь, — поправляет он.

— Хорошо учишься, — говорю я.

Он смотрит на меня сбоку.

— Ты сегодня сказала первой, — говорит он.

— Да.

— Почему?

— Потому что ты бы долго собирался. А мы на балконе, и горшок пустой, и нужно было сказать.

— Логично, — говорит он.

— Я бухгалтер. У меня всё логично.

— Это неправда, — говорит он. — Ты приехала с борщом и стикером. Это не логично.

— Это очень логично. Человек не поел три дня — привезти борщ. Элементарно.

— Вера.

— Что?

— Ты приехала потому что любишь. Не потому что логика.

Я иду рядом и молчу секунду.

— Да, — говорю я. — Но мне удобнее называть это логикой.

Что-то в уголке рта.

— Знаю, — говорит он.

Белая ночь — в июне здесь светло до полуночи почти. Нева блестит. Мосты стоят сведёнными.

— Максим.

— Да?

— Ты рад что вернулся?

Долгая пауза.

— Да, — говорит он. — Неожиданно — да.

— Когда лучше стало?

— На балконе, — говорит он. — Когда ты сказала про землю и цветы.

— Раньше, — говорю я. — Когда ты открыл дверь и увидел меня с контейнером борща.

Он смотрит на меня.

— Возможно.

— Точно.

— Ты опять права.

— Я бухгалтер. Я всегда права в вопросах подсчёта.

— Борщ это не подсчёт.

— Борщ это инвестиция, — говорю я. — С хорошей доходностью.

Он смотрит на меня секунду.

И смеётся.

Не «что-то в уголке рта». Смеётся — тихо, коротко, по-настоящему.

Я слушаю его смех и думаю что не слышала его так раньше. Вот он. Хороший. Тёплый.

— Доходность, — повторяет он.

— Высокая, — подтверждаю я.

Мы идём по набережной. Нева. Белая ночь.

Его рука в моей.

— Максим.

— Да?

— Спасибо что согласился.

— Ты сама предложила.

— Ты согласился. Это важнее.

Пауза.

— Да, — говорит он. — Пожалуй.

Воскресенье вечером, «Сапсан» обратно.

Максим спит — тихо, откинувшись, впервые за неделю нормально. Я смотрю в окно — Россия в темноте, огни деревень, редкие города.

Достаю телефон. Пишу Кате: «Мы были в Петербурге. Я сказала ему».

Катя отвечает через минуту:

«И?»

«И он тоже».

Долгая пауза. Потом — не слова. Картинка: маленький нарисованный лисёнок обнимает что-то невидимое. Её рисунок, из книги про лисёнка который боится темноты.

Я смотрю на лисёнка.

Улыбаюсь.

Максим рядом — спит, дышит ровно, с книгой про строительство в сумке и землёй под ногтями которую не до конца отмыл.

Поезд идёт.

Москва впереди.

И я думаю — без «наверное», просто думаю — что реалист идёт вперёд. Иногда с зонтом. Иногда нет. А иногда — в Петербург, с борщом в контейнере, к человеку который не умел оставлять балкон незасаженным.

Теперь умеет.

Мы оба учимся.

Это и есть — наш план.

Не по плану.

Лучше плана.

Глава 22. Июль, своё место и вещи которые остаются

Июль начинается с жары.

Москва в июле — это особый вид испытания: асфальт плавится, метро дышит горячим, люди ходят с видом людей которые выжили назло. Я хожу с таким же видом и думаю что Петербург в июне был правильным решением — там было прохладно и хорошо.

Здесь хорошо тоже. Просто жарко.

В «Меридиане» — кондиционер, хорошая команда и первый квартал который я веду уже сама. Лазарев смотрит на мои сводки с тем выражением, с которым Нина Георгиевна смотрела на реестр: «хорошая структура». Это, как я уже знаю, высшая похвала в определённых кругах.

Я справляюсь.

Страшно иногда. Но справляюсь.

Мы с Максимом видимся часто — не каждый день, жизнь не позволяет, но часто. Среды у тёти Люды — теперь уже не в его столовой, он приезжает в мою, на Садовое, здесь тоже есть борщ хотя тётя Люда была бы недовольна качеством.

По выходным — по-разному. Иногда он, иногда я, иногда просто вместе куда-то. Никаких правил, никакого расписания. Просто — когда хочется, оба.

Хочется часто.

Анютины глазки на его подоконнике живут. Я проверяю при каждом визите.

— Полил? — говорю я.

— Полил, — говорит он.

— Когда последний раз?

— Вчера.

— Рано, — говорю я. — Раз в три дня.

— Я знаю раз в три дня.

— Тогда зачем вчера?

— Показалось что земля сухая.

Я смотрю на землю в горшке. Земля нормальная.

— Максим.

— Что?

— Ты их перепольёшь.

— Я не переполью.

— Ты тревожный цветовод.

Он смотрит на меня.

— Я не тревожный.

— Поливаешь через день потому что «показалось».

— Это предусмотрительность.

— Это тревожность.

Что-то в уголке рта.

— Хорошо, — говорит он. — Раз в три дня.

— Раз в три дня, — подтверждаю я.

Анютины глазки живут. Цветут даже — мелкие фиолетовые цветки, нелепые и яркие.

В середине июля Максим звонит днём — в рабочее время, что бывает когда что-то нужно сказать быстро.

— Вера.

— Да?

— Квартира в Петербурге. Я решил не продавать пока.

Я сижу за своим столом в «Меридиане» и думаю.

— Почему?

— Не знаю ещё что с ней делать. — Пауза. —