как ходили студентками когда она ещё жила в Москве.

Говорим про её работу — новая книга, про лисёнка который боится темноты. Про Петербург — она любит его, но скучает по московскому ритму. Про то что она, может быть, вернётся. Может быть.

Потом она говорит:

— Вера. Я хочу сказать кое-что. Серьёзно.

— Говори.

— Ты последние несколько лет — после Игоря — жила очень аккуратно. Понимаешь?

— Понимаю.

— Маленькие шаги. Безопасные решения. Четвёртый этаж, всё понятно, всё под контролем. — Она смотрит прямо. — Я не осуждаю. Это было нужно. Ты залечивалась.

— Катя...

— Дай скажу, — говорит она. — Я наблюдала за тобой два года. Как ты становилась тише. Осторожнее. Как убирала всё что могло — ну, ударить. — Пауза. — И я радовалась что ты в порядке. Но иногда думала: когда она снова будет живая.

Я иду рядом и молчу.

— Сегодня за кофе, — говорит Катя, — ты была живая. Вот так, просто — живая. Смотрела на него и отвечала мне и смеялась когда он сказал про Архипова. Живая. — Она останавливается. — Это он.

— Катя.

— Это он сделал, — говорит она. — Не потому что какой-то особенный. А потому что ты позволила. Наконец позволила кому-то рядом.

Я стою на бульваре.

Июньский вечер, тёплый, с запахом лип — те самые, с которых всё началось, или другие, неважно.

— Я боялась, — говорю я тихо.

— Знаю.

— Что снова будет как с Игорем.

— Знаю.

— Что я не замечу когда станет плохо.

— Вера, — говорит Катя. — Ты замечаешь всё. Ты профессиональный наблюдатель — ты бухгалтер, ты видишь детали которые другие пропускают. Ты просто не верила себе. — Пауза. — Теперь верь.

Я смотрю на бульвар.

Фонари зажигаются — один за другим, по очереди, как всегда в сумерках.

— Хорошо, — говорю я.

— Хорошо — это всё?

— Это главное, — говорю я. Её словами.

Катя смотрит на меня секунду.

Потом улыбается — широко, по-настоящему, той улыбкой которую я знаю двенадцать лет.

— Пойдём, — говорит она. — Я хочу мороженого.

Мы идём.

Ночью, когда Катя уже спит на диване, я лежу и смотрю в потолок.

Думаю о том, что она сказала.

«Ты была живая».

Я думаю — когда именно? В какой момент за кофе? Когда он сказал про Архипова и я смеялась? Или когда они говорили про Петербург и я смотрела на них обоих и думала что они похожи?

Или раньше — с самого начала, с парковки, с творожного пятна?

Может быть с парковки.

Может быть именно тогда — когда я вышла из машины и пошла смотреть на табличку у плинтуса и сказала «её видно только если лечь» — именно тогда что-то начало размораживаться. Тихо, незаметно.

Я беру телефон.

Время — почти полночь.

Пишу Максиму: «Ты не спишь?»

Он отвечает через минуту — значит не спал, или почти:

«Нет. Как Катя?»

«Сложная», — пишу я.

«В хорошем смысле?»

«В лучшем».

Пауза.

«Она тебя любит», — пишет он. — «Это видно».

Я смотрю на это.

Он заметил. За два часа за кофейным столиком — заметил как Катя смотрит на меня. Как держит за руку. Как говорит «дай скажу».

Конечно заметил.

Он наблюдательный.

«Да», — пишу я. — «Двенадцать лет».

«Хорошо иметь такого человека», — пишет он.

Пауза. Потом:

«Спокойной ночи, Вера».

«Спокойной ночи, Максим».

Я кладу телефон.

Смотрю в потолок.

Думаю о том что он написал «хорошо иметь такого человека» — с той особенной интонацией, которую я слышу даже в тексте. Немного тихой. Немного — завистливой, что ли. Как говорят про что-то чего самому не хватало.

У него не было Кати. Не было человека на двенадцать лет, который приезжает посмотреть и говорит «ты была живая».

Архипов — партнёр. Тамара Игоревна — коллега. Мама в Финляндии — позвонить можно, но другое.

Он один.

Был один.

Я думаю об этом долго.

Потом думаю: может быть больше не один.

Может быть.

Наверное.

Да.

За окном — июньская ночь, тёплая, с запахом города.

Катя дышит ровно на диване.

Где-то на другом конце Москвы человек не спит и смотрит на анютины глазки на подоконнике.

Или уже спит.

Неважно.

Главное что он там.

И что я здесь.

И что это — правильно.

Глава 20. Закрытая дверь и человек который стучит

Всё начинается в среду.

В среду в час я пишу Максиму: «Столовая?»

Это наш ритуал — среда, час, тётя Люда, борщ. Иногда он не может, тогда пишет заранее. Всегда заранее.

Сейчас — тишина.

Я жду десять минут. Пишу снова: «Всё нормально?»

Тишина.

Ем в одиночку. Тётя Люда смотрит на пустое место напротив, ничего не говорит.

Вечером пишу: «Ты пропал. Что случилось?»

Он отвечает поздно — почти в одиннадцать:

«Всё нормально. Был занят».

Я смотрю на «всё нормально».

Это его «нормально» — то самое, которое я умею различать. Но сейчас я не понимаю какое именно. Настоящее или то, за которым что-то есть.

«Хорошо», — пишу я. — «Спокойной ночи».

«Спокойной ночи».

В четверг — тишина.

Не полная — он отвечает на рабочие вопросы, я их не задаю, но Архипов пишет мне по проекту «Восток» и я вижу что Максим в копии. Значит работает. Значит живой.

Просто — тихий.

Я жду.

В пятницу вечером пишу: «Увидимся на выходных?»

Долгая пауза. Потом:

«Наверное не получится. Дела».

«Дела» в кавычках или без — не понятно. В тексте не видно.

Я сижу с телефоном.

Думаю.

Потом пишу: «Максим. Ты закрылся?»

Тишина.

Долгая — пять минут, десять.

Потом: «Не сейчас, Вера».

Три слова. «Не сейчас, Вера» — это не «нет», это не «всё хорошо». Это — подтверждение. Он знает что закрылся. Просто просит не сейчас.

Я смотрю на эти три слова.

Думаю о том, что он предупреждал. «Я боюсь что однажды закроюсь и сам не замечу» — он сказал это в Сокольниках, у анютиных глазок. Я сказала «постучу».

Он сейчас просит не стучать.

Это другое.

Это — его право.

Я пишу: «Хорошо. Я здесь».

И убираю телефон.

Суббота.

Я убираю квартиру, хожу на рынок, готовлю что-то из того что купила — механически, руки делают, голова думает о другом.

Звоню Кате.

— Он закрылся,