через парк.

— Это наблюдение.

— Это завёрнутый комплимент.

— Допустим.

— «Допустим», — повторяю я.

Мы идём дальше.

Мимо пруда — он блестит на солнце, утки. Мимо кафе с верандой, где играет что-то летнее. Мимо клумбы, которую только высадили — анютины глазки, яркие, нелепые и весёлые.

Северов останавливается у клумбы.

Смотрит на цветы.

— Что? — говорю я.

— Мать выращивала такие, — говорит он. — В Петербурге. До того как уехала. У нас был маленький балкон, она каждую весну высаживала анютины глазки. — Пауза. — Я потом всегда смотрел на пустой балкон.

Я стою рядом.

Не говорю ничего — просто стою. Иногда правильнее просто стоять.

Он стоит секунду. Потом смотрит на меня.

— Я не рассказывал этого никому, — говорит он. Тихо, как будто сам удивляется.

— Знаю.

— Откуда?

— Слышу, — говорю я. — Ты говоришь это как первый раз. Такое слышно.

Он смотрит на меня долго.

— Вера, — говорит он.

— Да?

— Мне надо кое-что сказать.

— Говори.

— Я боюсь, — говорит он. Просто, без украшений. — Не тебя. Себя. Что снова — закроюсь. Что однажды утром проснусь и выстрою расстояние, и сам не замечу. Это происходит не нарочно. Это — как дышать. Привычка.

Я смотрю на него.

— Максим.

— Да?

— Когда ты закроешься — я постучу.

Он смотрит на меня.

— В дверь, — уточняю я. — Как тогда — в шкаф с синими папками. Просто открою и загляну.

Пауза.

— А если не открою?

— Ты откроешь, — говорю я. — Потому что ты уже умеешь. Ты просто не знаешь что умеешь.

Тишина.

Анютины глазки смотрят на нас снизу — яркие, нелепые, совершенно не подходящие к этому разговору и поэтому идеальные.

— Хорошо, — говорит он наконец.

— Хорошо.

— Вера.

— Да?

— Спасибо.

— За что?

— За то, — говорит он, — что слышишь первый раз.

Я смотрю на него.

Потом беру его за руку — крепче, чем шла по аллее. Просто — крепче.

— Пойдём дальше, — говорю я.

— Да.

Мы идём.

Мимо уток. Мимо веранды с музыкой. Мимо бабушек на лавочке, одна из которых смотрит на нас и кивает себе — с видом человека, который видел много и умеет отличать правильное от неправильного.

В парке хорошо.

Просто хорошо.

Домой я прихожу в пять.

Сажусь на диван. Не включаю телевизор. Сижу.

Думаю о дне — методично, как всегда, раскладываю по полочкам.

Кофе с Айвазовским. Петербург и анютины глазки. «Хочу чтобы оно шло». Сокольники. Его рука в моей — весь день, почти без перерыва, как что-то само собой разумеющееся.

«Я боюсь себя».

«Когда закроюсь — постучи».

«Спасибо что слышишь первый раз».

Я складываю это всё вместе.

Смотрю на то, что получается.

Получается — человек. Настоящий, живой, с Петербургом внутри и пустым балконом и привычкой закрываться. Который боится и говорит об этом. Который не умеет красиво и говорит просто. Который пришёл в закрытую столовую с методичкой из одного листа.

Который хочет чтобы оно шло.

Я беру телефон.

Пишу Кате: «Мы были в Сокольниках».

Катя пишет немедленно: «ЧТО».

«Просто гуляли. Весь день».

«Вера Климова. Вы просто гуляли весь день».

«Да».

«Это серьёзно».

Я смотрю на «это серьёзно».

Потом пишу: «Да».

Катя долго не отвечает — для неё долго, секунд тридцать.

Потом: «Я приеду в июне. Хочу посмотреть на него».

«Зачем?»

«Затем что я твоя подруга двенадцать лет и имею право посмотреть на человека который заставил тебя гулять в Сокольниках».

Я улыбаюсь.

«Хорошо».

«И Вера».

«Что?».

«Ты сегодня первый раз написала "да" без объяснений».

Я смотрю на это.

Она права. Обычно я объясняю — «да, но», «да, хотя», «да, наверное». Просто «да» — это другое.

«Замечаю», — пишу я.

«Хорошо», — пишет Катя.

Я кладу телефон.

За окном — майский вечер, последний. Завтра первое июня.

Лето.

Я сижу на диване и думаю о том, что полтора месяца назад я заняла чужое парковочное место. Что это была ошибка. Что ошибка привела к синей папке и немецкому письму и Берлину и ключ-карте и галерее и липам и Пярту и сегодняшнему дню.

Бухгалтер сказала бы: ошибка в исходных данных, пересчитать.

Но иногда — иногда — ошибка в исходных данных даёт правильный результат.

Просто другим путём.

Не по плану.

Телефон вибрирует.

Максим.

«Хороший день».

Два слова. Без вопроса, без продолжения. Просто — хороший день.

Я пишу: «Да».

Просто «да».

Без объяснений.

Он пишет: «Спокойной ночи».

«Спокойной ночи».

Пауза.

Потом — последнее, уже когда я почти убрала телефон:

«Анютины глазки. Я куплю».

Я смотрю на это.

Он купит анютины глазки. На балкон, вероятно. Или просто так. Чтобы они были.

Я пишу: «Хорошо».

Потом думаю и добавляю: «Они живучие. Не требуют много».

Он пишет: «Знаю. Поэтому».

Я сижу с этим «поэтому».

За окном темнеет.

Первый день лета завтра.

И анютины глазки.

И что-то, что идёт куда идёт — без плана, без карты, без зонта.

Просто идёт.

И это, думаю я, правильно.

Это совершенно правильно.

Глава 18. Июнь, испытание и человек по имени Виктор

Первого июня Максим присылает фотографию.

Просто так, без подписи — горшок с анютиными глазками на подоконнике. Белые с фиолетовым, яркие, немного нелепые. Подоконник бетонный, за окном — Москва.

Я смотрю на фотографию долго.

Потом пишу: «Они хорошие».

Он пишет: «Да».

Потом: «Поливать часто?»

Я пишу: «Раз в три дня. Не заливать — они не любят».

«Хорошо».

Я убираю телефон и думаю, что человек, который спрашивает как поливать цветы — это человек, который собирается их выращивать. Не купил для красоты, не забудет через неделю. Собирается.

Это маленькая вещь.

Очень важная маленькая вещь.

Первая неделя июня идёт хорошо.

Мы видимся каждый день — не потому что так договорились, просто получается. В столовой у тёти Люды — это уже почти традиция, тётя Люда ставит нам компот без вопросов. По вечерам иногда — кофе, прогулка, кино однажды. Не каждый день, не по расписанию. Просто — когда хочется, оба.

Он звонит, не только пишет. Это новое — раньше только сообщения, короткие, по делу. Теперь иногда просто звонит. Говорит немного — он всегда говорит немного — но звонит.

Я привыкаю к его голосу в телефоне.

Это хорошая