да. Потом Москва, университет.

— Скучаешь?

— По городу — иногда. По детству — нет.

— Почему нет?

Пауза. Небольшая — та, в которой он решает сколько открыть.

— Отец был человеком настроения, — говорит он. — Когда хорошее настроение — хорошо. Когда нет — лучше не попадаться. — Пауза. — Мать уехала когда мне было девять. В Финляндию, новая семья. Она нормальный человек, мы общаемся. Просто — так сложилось.

Я слушаю.

— Отец не был злым, — говорит Северов. — Просто закрытым. И я научился — закрытым. Думал, что это нормально. Что все так.

— А потом?

— Потом Полина сказала что не все. — Короткая пауза. — Она была права. Просто я не умел тогда иначе. И она устала ждать пока научусь.

Я сижу с этим.

Вот оно — «давно». Не просто брак и развод. Мальчик в Петербурге, который научился быть закрытым потому что так безопаснее. Который нёс это двадцать лет и думал что это характер.

— Максим.

— Да?

— Ты сейчас рассказываешь мне про детство.

— Да.

— Ты это часто делаешь?

— Нет, — говорит он.

— Никогда?

— Тамаре Игоревне один раз. Случайно. Мы застряли в лифте.

Я смотрю на него.

— Застряли в лифте?

— Сорок минут. Она спросила откуда я. Я рассказал. — Пауза. — Она потом сделала вид что забыла.

— Она не забыла, — говорю я.

— Знаю, — говорит он. — Тамара Игоревна ничего не забывает.

Я думаю о Тамаре Игоревне, которая шесть лет знает его и говорит «давно» с такой интонацией. Теперь я понимаю откуда она знает.

— Зачем ты мне рассказываешь? — говорю я. — Сейчас.

Он смотрит на кофе.

— Потому что ты вчера рассказала про Игоря, — говорит он. — Про два года расстояния. — Пауза. — Это справедливо.

Я смотрю на него.

Справедливо. Он думает про справедливость — про то что если она открылась то и он должен. Не потому что так принято. Потому что справедливо.

— Максим, — говорю я. — Ты не должен.

— Я знаю, — говорит он. — Хочу.

Два слова.

«Хочу» от человека, который привык не хотеть лишнего.

Я смотрю на Айвазовского за его спиной. Шторм, обломки, люди на плоту — держатся. Небо страшное, море страшное, а они держатся.

— Хорошо, — говорю я.

— Хорошо?

— Рассказывай дальше.

И он рассказывает.

Про университет — технический, пошёл потому что отец сказал «там деньги», оказалось интересно само по себе. Про первый проект — маленький, с двумя партнёрами, один из которых потом стал Архиповым. Про то как строили компанию — медленно, на своих, без инвесторов со стороны.

Я слушаю и задаю вопросы — не много, не часто, но точно. Он отвечает. И с каждым ответом — что-то в нём чуть больше открывается, как окно которое давно не открывали: сначала со скрипом, потом легче.

Кофе заканчивается. Мы заказываем ещё.

Официантка смотрит на нас с симпатией — из тех людей, которые умеют чувствовать хорошие разговоры.

— А ты? — говорит он в какой-то момент.

— Я?

— Ты говорила про маму, математику. А отец?

— Ушёл когда мне было четыре, — говорю я. — Я его почти не помню. Мама не объясняла — просто однажды его не стало. Потом появился отчим, Виктор Семёнович. Хороший человек, спокойный. Они с мамой до сих пор вместе.

— Ты с ним как?

— Нормально. Он не пытался быть отцом — просто был рядом. Это правильно, я думаю. Не играть роль, а просто быть.

Северов смотрит на меня.

— Да, — говорит он тихо. — Это правильно.

Я понимаю, что он думает сейчас не об отчиме.

— Максим.

— Да?

— Ты умеешь просто быть, — говорю я. — Ты думаешь что не умеешь. Но умеешь.

Он смотрит на меня.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что самое важное что ты сделал за месяц — это не реестр и не Берлин. — Я смотрю на него. — Ты был рядом. Просто рядом. Плед из шкафа. Кофе. Методичка. Закрытая столовая. Это — быть рядом. Без роли.

Тишина.

Айвазовский штормит за его спиной.

Он смотрит на меня долго — тем взглядом, который я видела вчера под липой: живой, тёплый, немного растерянный.

— Вера, — говорит он.

— Да?

— Я не умею говорить это... красиво.

— Я знаю. Мне не нужно красиво.

— Тогда — просто. — Пауза. — Я не знаю куда это идёт. Я не умею планировать такие вещи. Но я хочу чтобы оно шло. Куда бы ни шло.

Я сижу с этим.

«Хочу чтобы оно шло». Куда бы ни шло. Без карты, без маршрута. От человека, который планирует всё.

— Максим.

— Да?

— Это было красиво.

Он смотрит на меня.

— Нет.

— Было. Ты просто не умеешь это определять изнутри.

Что-то в уголке рта.

— Возможно.

— Точно.

Мы выходим в половине второго — кофе давно допит, официантка с хвостиком сделала третий круг с вопросом «ещё что-нибудь», и мы наконец сжалились над ней и попросили счёт.

На улице — суббота, солнце, Москва в выходном режиме. Люди идут медленно, с собаками и детьми и кофе навынос.

— Куда теперь? — говорит он.

— Не знаю, — говорю я. — Я живу в пяти минутах. Больше планов нет.

Он стоит рядом. Смотрит на улицу.

— Парк есть поблизости?

— Сокольники — двадцать минут пешком.

— Пойдём?

Я смотрю на него.

Максим Северов предлагает идти в Сокольники в субботу. Просто — пойдём. Без повестки, без цели, просто идти.

— Пойдём, — говорю я.

Мы идём.

Сокольники в мае — это зелёный шум, велосипеды, запах шашлыка откуда-то из глубины, дети с воздушными шарами, бабушки на лавочках.

Мы идём по главной аллее. Его рука — в моей. Просто так, с первых метров, как вчера под липой, как будто это уже было всегда.

— Ты здесь бывал? — спрашиваю я.

— Давно. Лет десять назад.

— И как?

— Тогда — просто парк. Сейчас — лучше.

— Парк не изменился.

— Знаю, — говорит он.

Я смотрю на него. Он смотрит прямо. Что-то в уголке рта.

— Максим Северов, — говорю я. — Ты только что сказал комплимент