уточнение?

— Я объясню. Это не катастрофа.

Маринка выдыхает.

— Ты богиня, Вер.

— Я бухгалтер, — говорю я. — Это одно и то же.

Вечером телефон молчит.

Я замечаю это в восемь часов — просто замечаю, что не было сообщений. Не то чтобы я ждала. Просто — заметила.

В восемь пятнадцать телефон вибрирует.

«Как прошло?»

Два слова. Простые. Но я читаю в них то, что за словами: он помнил. Весь день — у себя на двадцать втором, со своим Берлином и Архиповым — помнил, что у меня сегодня первый день проверки.

Пишу: «Нормально. Завтра второй квартал».

Он пишет: «Нина Георгиевна?»

Я смотрю на это.

Пишу: «Вы знаете её?»

«Она проверяла нас три года назад. Дотошная, но честная. Если документы в порядке — всё будет хорошо».

Я смотрю на сообщение.

«Если документы в порядке» — это его способ сказать «я уверен, что у тебя в порядке». На его языке это почти комплимент.

Пишу: «Знаю. Спасибо».

Он пишет: «Спокойной ночи».

Я пишу: «Спокойной ночи».

И сижу с телефоном в руках ещё минуту — просто сижу — и думаю о том, что «как прошло» в восемь пятнадцать это не рабочий вопрос. Это просто — он хотел знать.

Ложусь спать.

Вторник и среда — марафон.

Нина Георгиевна работает методично и без спешки. Я работаю рядом — отвечаю, уточняю, приношу папки. Объяснение по уточнению принимает без вопросов — я объяснила правильно, она это видит, ставит галочку.

В среду в час я смотрю на часы.

Час дня. Столовая. Тётя Люда.

Я смотрю на Нину Георгиевну, которая читает какой-то документ с видом человека, который никуда не торопится.

— Нина Георгиевна, — говорю я. — Обеденный перерыв?

Она смотрит на часы. Кивает.

— Тридцать минут.

— Хорошо.

Я встаю. Беру телефон. Пишу Северову: «Сегодня не получится. Проверка».

Он отвечает сразу: «Понял. Всё нормально?»

«Да. Идёт хорошо».

«Хорошо».

Пауза. Потом: «В следующую среду».

Я пишу: «В следующую среду».

Иду в столовую — одна, быстро, борщ навынос почти, потому что тридцать минут это тридцать минут. Тётя Люда смотрит на меня.

— Одна сегодня?

— Проверка, — говорю я.

Тётя Люда кивает с пониманием. Накладывает борщ. Смотрит на меня.

— Он приходил, — говорит она.

Я смотрю на неё.

— Кто?

— Максим Андреевич. В половине первого. Поел быстро, один. Спросил, была ли ты.

Я сижу с этим.

Он пришёл. В половине первого, за тридцать минут до нашего времени. Один. Поел. Спросил.

— Что вы ему сказали?

— Что ты занята. Что проверка. — Тётя Люда смотрит на меня с видом человека, который знает больше чем говорит. — Хороший мальчик. Серьёзный. Но одинокий.

— Он не один, — говорю я.

Тётя Люда смотрит на меня.

Потом улыбается — широко, как умеет только она.

— Знаю, — говорит она.

Четверг.

Нина Георгиевна работает с третьим кварталом. Я рядом. Пуговкин периодически заглядывает с видом человека, который хочет знать как дела, но боится спросить.

В половине третьего открывается дверь.

Я поднимаю взгляд — и замираю.

Северов.

Он входит в бухгалтерию четвёртого этажа в тёмном пиджаке, с папкой под рукой, и смотрит на меня. Потом на Нину Георгиевну. Потом снова на меня.

Нина Георгиевна поднимает взгляд.

Смотрит на него секунду.

— Максим Андреевич, — говорит она. Не удивлённо — просто констатирует.

— Нина Георгиевна, — говорит он. — Добрый день.

Маринка за своим столом открывает рот. Пуговкин, который как раз заглянул, застывает в дверях.

— Вы по делу? — говорит Нина Георгиевна.

— Проездом, — говорит он. Совершенно ровно. — Хотел уточнить кое-что у Климовой по проекту.

Он смотрит на меня.

Я встаю. Мы отходим к окну — достаточно далеко от Нины Георгиевны, чтобы говорить тихо.

— Максим, — говорю я шёпотом. — Что вы делаете на четвёртом этаже?

— Проездом, — повторяет он. Так же ровно.

— Откуда и куда вы едете через четвёртый этаж?

— Это не важно, — говорит он. — Как она?

— Нина Георгиевна?

— Да.

— Дотошная. Честная. Как вы и говорили.

— Проблемы?

— Нет. Завтра должна закончить.

Он кивает. Смотрит на стол с документами. Потом на меня.

— Вы не спали нормально всю неделю, — говорит он.

Я смотрю на него.

— Откуда вы знаете?

— Вижу.

— Я выгляжу плохо?

— Вы выглядите устало, — говорит он. Так, как говорят когда имеют в виду что-то другое. — Это разные вещи.

Я смотрю на него.

— Максим. Вы пришли на четвёртый этаж чтобы сказать мне что я выгляжу устало?

Пауза.

— Я принёс документы для Пуговкина, — говорит он. — По смежному вопросу.

Он протягивает мне папку.

Я смотрю на папку.

Открываю.

Внутри — один лист. Распечатка. Методические рекомендации по подготовке к налоговой проверке. Из открытых источников, дата публикации — позавчера.

Я смотрю на этот лист.

Потом на него.

— Вы распечатали методичку, — говорю я.

— Для Пуговкина.

— Которую он вполне мог найти сам.

— Мог.

— Максим.

— Да.

— Это повод прийти на четвёртый этаж?

Долгая пауза.

— Это, — говорит он, — достаточный повод.

Я стою с папкой в руках и смотрю на него — на его спокойное лицо, за которым я уже умею видеть, и думаю: этот человек распечатал методичку из открытых источников и принёс её лично, потому что это «достаточный повод» оказаться в одном помещении со мной.

Это невыносимо мило.

Я не говорю «невыносимо мило» вслух — очевидно.

— Спасибо, — говорю я.

— Пожалуйста.

— Я передам Пуговкину.

— Хорошо.

Он смотрит на меня ещё секунду.

— Вера.

— Да?

— Завтра проверка заканчивается?

— Должна.

— Тогда в пятницу вечером — если захотите — есть концерт. Не классика, камерная музыка. Небольшой зал. — Пауза. — Я думал, вам может быть интересно.

Я смотрю на него.

— Вы думали?

— Да.

— Давно?

— С понедельника, — говорит он. Без паузы. Просто — с понедельника. Как факт.

С понедельника. Пока я сидела с Ниной Георгиевной и разбирала первый квартал — он думал про концерт. С понедельника.

— Хорошо, — говорю я.

— Хорошо — да?

— Хорошо — да.

Что-то в уголке рта.

— В семь, — говорит он. — Пришлю адрес.

— Хорошо.

Он