— говорю я.

— Иди. Вера.

— Что?

— Я рада за тебя, — говорит Катя просто. Без иронии, без «говорила». Просто — рада. — Правда.

Я выхожу из поезда.

— Спасибо, — говорю я.

— Расскажешь про среду.?— Расскажу.

— И Вера…

— Что.

— Борщ — это гениально.

Она кладёт трубку.

Я стою на платформе и думаю, что Катя — лучший человек в моей жизни. Не считая мамы. И, возможно, тёти Люды.

Вторник на четвёртом этаже идёт ровно.

Я разбираю вторую половину накопившегося. Маринка пьёт кофе и рассказывает про свою кошку, которая освоила умывальник и теперь открывает кран по ночам. Пуговкин ходит с озабоченным видом — что-то с квартальным планом, он ещё не озвучил, но озвучит, я знаю этот вид.

Всё нормально. Всё привычно.

В одиннадцать я делаю кофе из капсульной машины — прогреваю заранее, жду, пока пройдёт первый цикл. Кофе получается терпимым. Не хорошим — терпимым.

Я сижу с ним и думаю, что терпимый кофе это мелочь. Это вообще не важно.

Просто когда привыкаешь к хорошему — замечаешь разницу.

Это ни о чём не говорит.

Сообщение приходит в два часа дня.

«Полина просила передать — она уезжает в Лондон. Насовсем. Говорит, давно собиралась».

Я сижу и смотрю на это.

Перечитываю.

«Полина просила передать» — значит, они говорили. «Насовсем» — значит, это решение, не командировка. «Давно собиралась» — значит, это не из-за него. Или не только.

Я думаю, что правильно ответить.

Пишу: «Понятно. Как вы?»

Пауза. Минуты четыре.

«Нормально».

Я смотрю на «нормально».

Это его «нормально» — то, которое означает что-то между «справляюсь» и «не хочу об этом». Я уже умею различать.

Пишу: «Хорошо».

Потом думаю и добавляю: «Если что — я здесь».

Три слова. Простые. Не лирика, не утешение — просто факт. Я здесь. Восемнадцать этажей вниз, но здесь.

Он отвечает через минуту.

«Знаю».

Одно слово. Но я слышу в нём то, что он не пишет.

Я убираю телефон и возвращаюсь к цифрам.

В четыре часа Пуговкин наконец озвучивает.

— Верочка, — говорит он, заходя с папкой. — У нас небольшая ситуация.

«Небольшая ситуация» у Пуговкина — это, как я уже знаю, всегда нормального размера ситуация.

— Что случилось?

— Проверка, — говорит он, садясь напротив. — Налоговая. На следующей неделе. Плановая, но — сама понимаешь.

— Понимаю.

— Нам надо подготовить документы. Много. Ты же понимаешь — я больше всего в этом на тебя рассчитываю.

— Сколько времени?

— Неделя. Может, чуть меньше.

Я смотрю на папку у него в руках.

— Хорошо. Давайте список.

Он кладёт папку на стол. Я открываю — список там длинный, на полторы страницы. Я читаю, оцениваю, прикидываю объём.

— Это реально, — говорю я. — Но я буду задерживаться.

— Я знаю. Оплатим, как обычно.

— Геннадий Аркадьевич.

— Что?

— Вы понимаете, что Маринка с ошибкой в квартальном — это прямо сейчас перед налоговой?

Он смотрит на меня с видом человека, который об этом думал, но надеялся что я не скажу.

— Думаешь, заметят?

— Зависит от инспектора.

— Может, не заметят?

— Может, — говорю я осторожно. — Но лучше подготовить объяснение. На всякий случай.

Пуговкин вздыхает с видом человека, которому жизнь подсовывает испытания.

— Хорошо. Займись.

Я беру папку.

Смотрю на список.

Думаю о том, что следующая неделя будет плотной. Что задержки — это значит поздно домой. Что среда с борщом — это, слава богу, завтра, потому что со среды следующей уже начнётся настоящий марафон.

Хорошо, что завтра среда.

Вечером я звоню маме.

— Верочка, — говорит она. — Как ты?

— Вернулась на своё место. Налоговая проверка на следующей неделе.

— Ох.

— Справлюсь.

— Ты всегда справляешься, — говорит мама. — Как твой... начальник?

Она делает паузу перед «начальник» — очень маленькую, почти незаметную. Мама умеет паузы.

— Он мне больше не начальник, — говорю я. — Месяц закончился.

— Понятно, — говорит мама. — И?

— Мы едим борщ завтра, — говорю я.

Пауза.

— Вдвоём?

— Да.

— В рабочей столовой?

— Да.

— Верочка, — говорит мама. — Это свидание.

— Это обед.

— Это свидание в рабочей столовой. Это мило.

— Мама.

— Что? Я просто говорю что это мило. Тётя Люда там готовит хорошо?

— Хорошо.

— Значит, всё правильно, — говорит мама. — Расскажешь потом?

— Расскажу.

Мы ещё немного говорим — про школу, про соседку Галину Петровну с котом, который теперь научился открывать холодильник. Потом прощаемся.

Я сижу на диване и думаю о том, что и Катя, и мама сказали «это свидание» — независимо друг от друга, в разное время, разными словами. И Катя сказала «это гениально», и мама сказала «это мило».

Может быть, они правы.

Может быть, это действительно свидание.

В рабочей столовой. С тётей Людой. С борщом.

Это — если честно — звучит лучше, чем любой ресторан на Патриарших.

Ну, почти.

Среда.

Я прихожу на работу и первые четыре часа работаю с такой интенсивностью, что Маринка смотрит на меня с уважением.

— Ты сегодня как машина, — говорит она.

— Проверка на следующей неделе, — говорю я.

— А, — говорит Маринка. — Понятно.

В час дня я встаю, беру сумку, говорю Пуговкину «обед» и иду к лифту.

В столовой — обычный обеденный поток. Очередь, подносы, запах борща — настоящего, не кафешного. Тётя Люда за стойкой, в своём обычном виде — строгая, внимательная, знающая всех.

Я встаю в очередь.

Смотрю на вход.

Северов входит в час ноль три.

Он в рабочем — без пальто, в тёмном пиджаке. Смотрит по сторонам, находит меня взглядом. Идёт.

— Привет, — говорю я.

— Привет.

Встаём рядом в очереди.

— Опоздал на три минуты, — говорю я.

— Звонок, — говорит он.

— Берлин?

— Архипов.

— Хуже…

Что-то в уголке рта — уже привычное, родное.

— Хуже, — соглашается он.

Мы двигаемся к стойке. Тётя Люда смотрит на нас — на меня, потом на него. Потом снова на него. Потом — широко, по-настоящему:

— Максим Андреевич! — говорит она. — Сколько лет!

— Здравствуйте, Людмила Ивановна, — говорит он. И в его голосе — что-то, чего я не слышала раньше. Что-то тёплое, без