страшно.

— Что вас пугает?

Я смотрю в окно. Потом на него.

— Начинать, — говорю я. — Когда не знаешь чем кончится.

Тишина.

Он смотрит на меня — тем самым взглядом, за которым что-то есть.

— Я тоже, — говорит он.

И это звучит не как признание в слабости. Как что-то общее, найденное и узнанное.

Мы сидим ещё долго — чай уже холодный, кофе допит, буфет начинает пустеть. Уходить не хочется. Это странное ощущение — когда не хочется, хотя, казалось бы, можно.

В половине десятого я говорю:

— Мне пора домой. Утром рано вставать.

— Да, — говорит он.

Встаём. Выходим на улицу.

Переулок тихий, тёплый, с запахом лип.

— Вам куда? — спрашивает он.

— Метро. Чистые пруды.

— Я провожу.

— Здесь три минуты пешком.

— Знаю.

Мы идём.

Три минуты — это правда мало. Переулок, поворот, бульвар. Фонари, листья, кто-то выгуливает собаку. Мы идём рядом — не близко, не далеко, просто рядом — и молчим. Молчание хорошее. Из тех, которые не надо заполнять.

У входа в метро останавливаемся.

— Спасибо, — говорю я.

— За что?

— За вечер. За «потому что хотел». — Я смотрю на него. — За честность.

Он смотрит на меня.

— Вера.

— Да.

— Осталось восемь дней.

— Семь, — поправляю я. — Завтра пятница, считается.

— Семь, — соглашается он. — Это мало.

— Да.

— Я думаю об этом.

Я стою и смотрю на него — на фонарном свете, в майском переулке, с ключ-картой в кармане пальто — и думаю о том, что этот человек два часа назад сказал «потому что хотел», и сейчас говорит «это мало», и оба раза это было правдой. Без подводки. Без украшений.

Просто правда.

— Я тоже, — говорю я.

Мы стоим секунду.

Он делает маленький шаг — не ко мне, просто меньше расстояние. Совсем чуть-чуть. И поднимает руку — медленно, без спешки — и убирает прядь волос с моего лица. Одним движением. Тихим.

Я не дышу.

Он опускает руку.

— До завтра, — говорит он.

— До завтра, — говорю я.

Вхожу в метро.

Прохожу турникет.

На эскалаторе — не оборачиваюсь. Стою и смотрю вниз, в тоннель, и думаю о том, что он убрал прядь с моего лица. Одним движением. Тихим.

И ничего не сказал.

Потому что не нужно было ничего говорить.

Эскалатор едет вниз.

Семь дней.

Семь рабочих дней — и это катастрофически, невыносимо, совершенно точно мало.

И «а потом что» — тот вопрос, который я всё откладывала — теперь не откладывается.

Теперь он здесь, прямо сейчас, вместе с запахом лип и ощущением его руки у моего лица.

Поезд приходит.

Я захожу.

Двери закрываются.

И я думаю — тихо, честно, без оговорок — что реалист идёт вперёд. Зонт в руке на случай дождя.

Но иногда — иногда — зонт можно оставить дома.

И просто довериться небу.

Глава 12. Пятница, изменившийся воздух и то, чего не ждала

Пятница начинается с того, что я не могу сосредоточиться.

Это непривычно. Я умею сосредотачиваться — это один из немногих навыков, который у меня работает независимо от обстоятельств. Контрольная в девятом классе, когда за окном гроза. Годовой отчёт в день, когда Игорь сказал «нам нужно поговорить». Я умею закрывать внешнее и работать.

Сегодня не умею.

Сижу, смотрю в реестр, вижу цифры, и поверх цифр — переулок, фонарь, его рука у моего лица. Одним движением. Тихим.

Я закрываю глаза. Открываю. Смотрю в реестр.

Цифры. Просто цифры.

— Климова.

— Да?

— Вы сделали письмо в Берлин?

— Делаю.

Делаю. Сейчас сделаю. Вот прямо сейчас открою почту и сделаю.

Я открываю почту.

Смотрю на пустое поле письма.

Думаю о липах.

Это невыносимо.

Он тоже другой.

Я замечаю это к десяти утра. Он работает — это да, он всегда работает — но как-то иначе. Несколько раз поднимает взгляд от экрана. Один раз — смотрит в мою сторону, и я смотрю в свой экран с такой интенсивностью, что удивительно, как монитор не прожигается.

В одиннадцать делает кофе. Два.

Ставит мой рядом с клавиатурой, как в среду. Как будто это теперь так.

— Спасибо, — говорю я.

— Угу, — говорит он. И идёт к окну.

Мы пьём кофе. Молчим. За окном — пятничная Москва, чуть более расслабленная, чем в понедельник.

— Хорошо было вчера, — говорит он. В окно. Не ко мне — просто в пространство.

— Да, — говорю я. Тоже в свой экран.

Пауза.

— Художник спорный, — говорит он. — Но «чья-то жизнь» — это точно.

— Я думала об этом ночью, — говорю я, и только потом понимаю, что сказала «думала ночью».

Он поворачивается.

— Об инсталляции?

— В том числе, — говорю я совершенно нейтрально.

Он смотрит на меня секунду.

— В том числе, — повторяет он. Тоже нейтрально. Совершенно.

Мы оба смотрим в свои экраны.

Я пишу письмо в Берлин.

До обеда работаем в обычном ритме — или в том, что теперь является обычным, потому что обычный ритм последней недели уже другой, чем обычный ритм первой.

В час Тамара Игоревна приносит подписанный договор.

Заходит, кладёт папку, смотрит на меня. Потом — через стекло — на Северова в кабинете. Потом снова на меня. Всё это занимает три секунды.

— Что-то случилось? — говорит она.

— Нет. Почему вы так решили?

— Воздух другой, — говорит она просто.

— Воздух? Тамара Игоревна, — говорю я. — Вы работаете юристом или экстрасенсом?

— Шесть лет на этом этаже, — говорит она. — Разницы нет.

Уходит.

Я смотрю ей вслед.

Воздух другой.

Да. Другой. Это я и сама чувствую — с утра, с порога, с первой секунды как вошла. Что-то в пространстве двадцать второго сдвинулось — негромко, без объявлений, просто сдвинулось. Как мебель, которую переставили за ночь.

Я возвращаюсь к экрану.

В три часа Северов выходит из кабинета с пальто.

— Мне нужно к нотариусу. Час, максимум полтора. Если Архипов — скажите, перезвоню.

— Хорошо.

Он идёт к двери. Останавливается — уже у самого выхода.

— Вера.

— Да?

— Сегодня вечером вы свободны?

Я смотрю на него.

Пауза — моя. Небольшая, но настоящая.

— Да.

— Я знаю