class="p1">— Спасибо, — говорит он наконец.

— Не за что.

Он идёт к столу. Берёт договор, начинает читать.

Я открываю ноутбук.

Мы работаем.

И воздух на двадцать втором — снова тот самый, тёплый, как будто окно открыто — сейчас ещё чуть легче.

В три часа Северов откидывается на спинку кресла.

Это нетипичный жест — обычно он сидит прямо, всегда. Я краем глаза замечаю это через стеклянную перегородку и думаю, что утренняя встреча его вымотала больше, чем кажется.

— Климова.

— Да.

— Вы обедали?

Я смотрю на часы. Три пятнадцать.

— Нет ещё. Работала.

— Идите пообедайте.

— Уже поздно для обеда.

— Тогда идите поешьте что-нибудь. Тётя Люда в три пятнадцать обычно ещё там.

Я смотрю на него.

— Вы знаете тётю Люду?

— Я здесь работаю семь лет, — говорит он. — Тётя Люда знает всех. И всех кормит.

— Вы ходите в столовую?

— Ходил. Давно.

Я представляю Северова в столовой с подносом, рядом с тётей Людой, которая говорит ему «кушай, мальчик». Картинка получается настолько неожиданная, что я почти улыбаюсь.

— Почему перестали?

— Некогда стало.

— Это неправильно, — говорю я. — Нужно есть нормально.

— Климова.

— Что?

— Вы сейчас читаете мне мораль.

— Нет. Излагаю факты. Человек, который не обедает, хуже соображает после трёх. Это физиология, не мораль.

Он смотрит на меня.

— Идите обедать, — говорит он.

— Вы тоже.

— Я поел на встрече.

— Это не считается.

— Климова.

— Да.

— Идите.

Я встаю. Беру сумку. Иду к двери.

— Вера.

Я останавливаюсь.

Он назвал меня по имени. Первый раз. Не «Климова» — Вера. Просто, без заметного усилия, как будто так и было.

Оборачиваюсь.

Он смотрит на меня. Что-то в его лице — не улыбка, не смещение. Что-то прямее. Что-то, что не прячется.

— Спасибо, — говорит он. — За сегодня.

— За что именно?

— За всё сегодня.

Я стою секунду.

— Пожалуйста, — говорю я. — Максим.

Тоже первый раз. Без отчества. Просто — Максим.

Оно помещается в рот совсем иначе, чем «Максим Андреевич». Короче. Ближе.

Он смотрит на меня. Что-то в нём — совсем тихо — теплеет.

— Идите есть, — говорит он.

— Иду.

В столовой тётя Люда смотрит на меня с видом человека, у которого хорошая память на лица.

— Снова ты. Опять борщ?

— Пожалуйста.

— И котлету?

— И котлету.

— Компот?

— Тётя Люда, вы меня уже наизусть знаете.

— Работа такая, — говорит она, накладывая борщ. — Сейчас на двадцать втором?

— Да. Временно.

— У Северова?

— Угу.

Тётя Люда смотрит на меня с тем же выражением, с которым смотрят все, когда слышат про Северова. Пауза. Оценивающий взгляд.

— Он давно сюда не ходит, — говорит она. — Лет пять уже. Раньше ходил — всегда один, всегда быстро. Хороший мальчик. Серьёзный.

— Хороший, — соглашаюсь я.

Тётя Люда смотрит на меня. Потом улыбается — широко, по-настоящему.

— Скажи ему, пусть зайдёт, — говорит она. — Борщ хороший сегодня.

Я беру поднос.

— Скажу.

Сажусь у окна. Ем борщ — он правда хороший — и смотрю на майскую улицу за стеклом.

Думаю о «Вера». О «Максим». О двух словах, которые поменяли что-то — негромко, без объявлений. Просто поменяли.

Думаю о Полине — о том, что она сказала «всё правильно». О том, что её «нет» стоило ему чего-то — я видела по лицу.

Думаю о том, что осталось восемь рабочих дней.

Восемь.

Потом беру телефон и пишу Кате: «Он назвал меня по имени».

Катя отвечает мгновенно — она всегда мгновенно, как будто ждёт: «ВСЁ. Я ЗНАЛА».

Я смотрю на это и думаю, что Катя, пожалуй, знала раньше меня.

Может быть, все знали раньше меня.

Кроме меня.

Доедаю котлету.

Восемь дней.

Восемь — это мало.

Восемь — это катастрофически мало.

Встаю, несу поднос, выхожу в коридор и иду к лифту.

В кармане — ключ-карта.

Лифт едет вверх.

Восемь дней, думаю я. Восемь рабочих дней.

А потом — что?

Лифт останавливается на двадцать втором.

Двери открываются.

Я выхожу.

И думаю, что «а потом что» — это, пожалуй, самый важный вопрос, который я пока не задала.

Ни себе.

Ни ему.

Скоро придётся.

Глава 11. После работы, галерея и вещи, которые не планировались

В четверг вечером я иду на выставку.

Не потому что большой любитель современного искусства — я отношусь к нему примерно как к прогнозу погоды на май: уважительно, но без иллюзий. Просто Катя прислала ссылку три недели назад с сообщением «ты обязана это увидеть, там один художник делает инсталляции из бухгалтерских документов, это про тебя», и я пообещала, а Катя помнит обещания лучше любой CRM-системы.

Галерея — небольшая, в переулке между Покровкой и Чистыми прудами. Я нахожу её с третьей попытки, потому что навигатор уверенно ведёт меня во двор без выхода, а потом в тупик. Это, наверное, тоже искусство.

Внутри — негромко, немного людей, приятный запах дерева и кофе из маленького буфета у входа. Я покупаю билет, получаю буклет и иду смотреть на то, что художник сделал из чужих налоговых деклараций.

Это, как ни странно, красиво.

Я стою у третьей инсталляции — огромная стена из сложенных пополам листов А4, из которых торчат только уголки, и каждый уголок подписан от руки: «чья-то жизнь», «чей-то дом», «чья-то ошибка» — и думаю о том, что Катя права. Это действительно про меня. Восемь лет я складывала чужие жизни в цифры, и никогда не думала о том, что за каждой ведомостью — кто-то, кто купил дом или сделал ошибку.

— Интересно?

Я вздрагиваю.

Оборачиваюсь.

Северов стоит в полутора метрах от меня. В тёмном пальто, с буклетом в руке, и смотрит на ту же стену из деклараций.

Я смотрю на него.

Он смотрит на стену.

— Вы, — говорю я.

— Я, — подтверждает он. И поворачивается ко мне — спокойно, как будто встретить ассистента на выставке в четверг вечером это совершенно обычное дело.

— Вы... сюда пришли? — Это звучит глупо, но я не успеваю придумать умнее.

— Как видите, — говорит он.

— Нет, я имею в виду — намеренно?

— Да.

Я смотрю на него.

— Вы