наблюдательная, — говорю я.

Он смотрит на меня.

И улыбается — по-настоящему, открыто, не останавливая — той улыбкой, которую я видела всего несколько раз и каждый раз запоминала. Только сейчас она ближе. Сейчас она для меня — не в уголке рта, не мельком. Целиком.

Это, думаю я, лучше любой методички из открытых источников.

Хотя методичка тоже была хороша.

Мы идём обратно — по бульвару, под липами, медленно.

Его рука — в моей. Просто так. Как будто так было всегда.

— Концерт хороший, — говорю я.

— Да.

— Спасибо, что позвал.

— С понедельника думал, — говорит он.

— Я помню.

Мы идём.

— Максим.

— Да?

— Я не сдала ключ-карту.

Пауза.

— Знаю.

— Вы не спрашивали.

— Нет.

— Почему?

Он идёт рядом. Смотрит прямо.

— Потому что не хотел, чтобы вы сдавали.

Я иду рядом с этим ответом.

Не хотел чтобы сдавала. Не сказал — но и не спросил. Дал ей остаться — тихо, без объявлений.

Как всё у него.

— Я её оставлю.

— Хорошо.

— Она мне нравится.

— Карточка?

— Карточка тоже, — говорю я.

Он смотрит на меня сбоку. Что-то в уголке рта.

— Тоже, — повторяет он.

— Угу.

Мы идём дальше.

Бульвар заканчивается. Впереди — перекрёсток, метро, разные стороны города.

Мы останавливаемся.

— Тебе куда? — говорит он. Не «вам» — «тебе». Просто, без усилия.

— Сокольническая, — говорю я. — Тебе?

— Мне на Кольцевую. — Пауза. — В другую сторону.

— Да.

Мы стоим.

— В другую сторону, — повторяю я.

— Да.

— Это неудобно.

— Очень, — говорит он.

Мы смотрим друг на друга. В фонарном свете. В пятницу вечером. После Шуберта и Пярта и липы и поцелуя под фонарём.

— Завтра суббота, — говорю я.

— Да.

— У тебя есть планы?

Пауза.

— Нет, — говорит он. Медленно. Как человек, который только что решил что нет.

— Я знаю кафе, — говорю я. — Не на Патриарших. Обычное, в моём районе. Там хороший кофе и плохой интерьер. Мне нравится.

Он смотрит на меня.

— Плохой интерьер?

— Ужасный. Пластиковые стулья и репродукция Айвазовского на всю стену.

— Айвазовский.

— Шторм. Очень драматично.

— И хороший кофе?

— Лучший в районе.

Он молчит секунду.

— В котором?

— В одиннадцать нормально?

— В одиннадцать, — говорит он.

— Я пришлю адрес.

— Хорошо.

Мы стоим ещё секунду.

Он делает то, что делал под липами — поднимает руку, убирает прядь с моего лица. Одним движением. Тихим.

— Спокойной ночи, Вера.

— Спокойной ночи, Максим.

Я иду к метро.

Не оглядываюсь — почти не оглядываюсь, у самого входа — и вижу, что он стоит там же. Смотрит.

Я машу.

Он не машет — просто стоит и смотрит. Но что-то в том как он стоит — что-то новое. Чего раньше не было.

Что-то открытое.

Я спускаюсь в метро.

Эскалатор едет вниз, и я стою и думаю — про зеркало в зеркале, про «тебе», про ключ-карту которую он не просил вернуть, про руку в темноте зала.

Про «давно хотел».

Про то что я тоже.

Давно.

Поезд приходит.

Я захожу.

Двери закрываются.

За окном — тёмный тоннель, и в нём — моё отражение. Размытое, как всегда. Но сегодня в нём что-то другое.

Сегодня в нём — человек, который встал на носки под липой в пятницу вечером.

Который не взял зонт.

Который оставил ключ-карту.

Который, кажется, наконец перестал считать дни.

Поезд едет.

И я думаю — без оговорок, без «ничего не значит», без правильных планов — что завтра суббота.

И кофе.

И Айвазовский.

И он.

Этого, думаю я, вполне достаточно.

Более чем.

Глава 17. Суббота, Айвазовский и первый раз не по работе

Кафе называется «Бриз».

Это важно знать заранее — чтобы понимать масштаб несоответствия между названием и действительностью. «Бриз» предполагает что-то лёгкое, морское, с белыми занавесками и запахом соли. Здесь — тяжёлые деревянные столы, пластиковые стулья цвета не определённого никаким дизайном, и Айвазовский во всю торцевую стену. «Девятый вал». Шторм, обломки мачты, люди на плоту, небо цвета конца света.

Я прихожу в одиннадцать без четырёх.

Северов уже там.

Это меня не удивляет — он всегда приходит раньше. Я это знаю. Он сидит у окна, напротив Айвазовского, с меню в руках, и когда я вхожу — смотрит от меню к картине и обратно ко мне.

— Ты нашёл, — говорю я.

— Навигатор дважды завёл во двор, — говорит он.

— Переулок хитрый.

— Вижу.

Я сажусь напротив. Смотрю на картину.

— Ну? — говорю я.

— Драматично, — говорит он.

— Я же говорила.

— Ты говорила «очень». Это точнее.

— Хозяин считает, что это создаёт атмосферу.

— Какую атмосферу?

— Я не спрашивала. Побоялась ответа.

Что-то в уголке рта.

Подходит официантка — молодая, с хвостиком, с видом человека которому здесь нравится работать. Это хороший знак.

— Кофе?

— Два американо, — говорю я. Потом спохватываюсь и смотрю на Северова.

Он смотрит на меня. Кивает.

— Два американо, — подтверждает он.

Официантка уходит.

— Я заказала за тебя, — говорю я.

— Я заметил.

— Ты не возражаешь?

— Нет. — Пауза. — Ты знаешь что я пью.

— Знаю.

— Это хорошо.

Я смотрю на него. Он смотрит на Айвазовского.

— Максим.

— Да?

— Ты сегодня в джинсах.

Он переводит взгляд на меня.

— Суббота, — говорит он.

— Я просто не видела тебя не в пальто и не в пиджаке.

— Это смущает?

— Нет, — говорю я честно. — Просто — другой.

— Плохо другой?

— Хорошо другой, — говорю я.

Он смотрит на меня секунду.

— Ты тоже другая, — говорит он.

— Без пиджака?

— Без рабочего лица.

Я смотрю на него.

— У меня есть рабочее лицо?

— Есть. — Он говорит это как факт, без оценки. — Аккуратное. Собранное. Сейчас другое.

— Какое?

Пауза.

— Лучше, — говорит он просто.

Приносят кофе.

Мы берём чашки.

Пьём.

Молчим — хорошим молчанием, нашим.

— Расскажи про Петербург, — говорю я.

Он смотрит на кофе.

— Что именно?

— Всё. Ты там вырос?

— До шестнадцати —