хорошо. — Я беру его за руку. — Остальное — детали.

Мы идём дальше.

Чайки орут. Велосипедист объезжает нас и говорит что-то про правила движения — мы не слушаем. Москва-река блестит.

Хорошее воскресенье.

Собеседование в понедельник длится два часа.

Виктор Лазарев оказывается нормальным человеком — требовательным, конкретным, без лишнего. Он задаёт вопросы по делу, я отвечаю по делу. Он показывает структуру компании — сложнее чем у Пуговкина, но понятная. Он говорит про команду — пять человек, двое опытных, трое молодых.

В конце он смотрит на меня.

— Вопросы?

— Когда нужен ответ?

— До пятницы.

— Хорошо.

Я выхожу.

Стою на улице перед офисом «Меридиана» — стеклянный фасад, хорошая локация, Садовое кольцо.

Звоню Максиму.

— Ну? — говорит он. Сразу, без «алло».

— Интересно, — говорю я.

— Страшно?

— Немного.

— Это нормально, — говорит он.

— Максим.

— Да?

— Ты точно не будешь скучать по тёте Люде?

Пауза.

— Я буду скучать по борщу, — говорит он. — Но это другое.

Я стою на Садовом.

Солнце. Июнь. Машины.

— Хорошо, — говорю я.

— Соглашаешься?

— Думаю. — Пауза. — Наверное — да.

— «Наверное — да» или «да»?

Я думаю секунду.

— Да, — говорю я.

Просто «да».

— Хорошо, — говорит он. И в его голосе — то тёплое, негромкое. — Поздравляю.

— Я ещё не согласилась официально.

— Но уже да.

— Но уже да, — соглашаюсь я.

Мы молчим секунду.

— Максим.

— Да?

— Это правильно?

— Да, — говорит он. Без паузы. — Это правильно.

Я убираю телефон.

Смотрю на стеклянный фасад «Меридиана».

Думаю о четвёртом этаже — о Пуговкине, о Маринке, о принтере, о пальме из принципа. Восемь лет. Хорошие восемь лет.

Но — да.

Думаю об анютиных глазках на бетонном подоконнике. О том, что живучие вещи не требуют много — просто поливай раз в три дня и не заливай.

Думаю о том, что полтора месяца назад я заняла чужое место на парковке.

И что это привело сюда.

К стеклянному фасаду. К «да» без объяснений. К человеку, который купил цветы и спрашивает как поливать.

Ошибка в исходных данных.

Правильный результат.

Другим путём.

Я разворачиваюсь и иду к метро.

Завтра скажу Пуговкину.

Сегодня — просто иду.

И думаю о том, что реалист идёт вперёд.

Даже когда не знает точно — куда.

Особенно тогда.

Глава 19. Катя, смотрины и вещи которые говорят подруги

Катя приезжает в пятницу вечером.

Я встречаю её на Ленинградском вокзале — она выходит из поезда с огромной холщовой сумкой, в льняных брюках и жилетке с карманами, с видом человека который только что сошёл с парохода в новый порт. Катя всегда выглядит так, как будто она путешественник, а не иллюстратор детских книг из Петербурга.

— Вера! — кричит она на весь перрон.

— Тише, — говорю я.

— Нет. — Она обнимает меня крепко, сумка бьёт по спине. — Я приехала. Где он?

— Катя. Ты только что с поезда.

— И что. Где он?

— Завтра.

— Почему не сегодня?

— Потому что ты только что с поезда и, возможно, хочешь душ и поесть.

Катя смотрит на меня.

— Хочу, — признаёт она. — Но завтра — это сто лет ждать.

— Это одна ночь.

— Это сто лет.

Мы едем ко мне.

Дома Катя принимает душ, ест всё что есть в холодильнике, ложится на диван и смотрит в потолок.

— Рассказывай, — говорит она.

— Я всё рассказала в мессенджере.

— Мессенджер это не то. Рассказывай голосом. С выражением.

Я сажусь в кресло.

И рассказываю — с начала, с парковки, с творожного пятна на блузке. Катя слушает не перебивая — это её высшая степень внимания, я знаю. Только иногда делает маленькие звуки: «угу», «ого», «так», «дальше».

На «он пришёл в закрытую столовую» она говорит «стоп».

— Стоп, — говорит она.

— Что?

— Он пришёл. Зная что закрыто.

— Я рассказывала.

— Голосом — другое. — Она смотрит в потолок. — Этот человек пришёл в закрытое место потому что хотел видеть тебя. Зная что закрыто. И сказал «восемнадцать этажей, это много».

— Да.

— Вера.

— Что?

— Я уже его люблю.

Я смотрю на неё.

— Катя.

— Что? Я серьёзно. Человек, который делает это — молча, без пафоса, с одним листом методички — это правильный человек.

— Ты его не видела.

— Увижу завтра. — Она поворачивается ко мне. — Дальше.

Я рассказываю дальше.

На анютиных глазках она говорит: «О господи».

На «зеркало в зеркале» — молчит долго.

На «я боюсь себя, постучи когда закроюсь» — садится на диване и смотрит на меня.

— Вера.

— Что?

— Он это сказал вслух.

— Сказал.

— Тебе.

— Мне.

— Этот человек — который закрытый, который привык держать расстояние, который пять лет жил с «давно» — сказал тебе вслух что боится и попросил помочь.

— Да.

Катя смотрит на меня.

— Ты понимаешь что это значит?

— Понимаю.

— Объясни мне, — говорит она. — Вслух. Потому что иногда ты понимаешь головой, но не здесь.

Она показывает на грудь.

Я сижу.

— Это значит, — говорю я медленно, — что он доверяет. По-настоящему. Не потому что удобно или потому что рядом. А потому что — решил.

— Да, — говорит Катя тихо. — Именно.

Мы молчим.

— Катя.

— Что?

— Мне страшно, — говорю я.

— Знаю.

— Он такой... сложный. Не в плохом смысле — просто много всего внутри. И я не всегда знаю правильно ли делаю.

— Никто не знает правильно ли делает, — говорит Катя. — Правильно — это не категория реального времени. Это только потом видно, задним числом.

— Это не успокаивает.

— Я знаю. — Она улыбается. — Но это правда.

Мы ещё сидим — долго, с чаем, как сидят подруги которые знают друг друга двенадцать лет и умеют молчать вместе не хуже чем говорить.

В какой-то момент Катя говорит:

— Ты влюблена..

Я смотрю в чашку.

— Катя.

— Что?

— Я знаю.

— Давно знаешь?

— Наверное с галереи, — говорю я. — Или раньше. Я не очень отслеживала