Максим. — Всё — полки, мебель, однажды целую лодку в гараже. Я смотрел. Он не объяснял — просто делал, я смотрел. — Пауза. — Это было хорошее, когда было хорошее.

— Ты умеешь что-нибудь делать руками?

— Нет, — говорит он. — Я смотрел, но не учился. Жалею теперь.

— Научишься, — говорю я.

— Поздно.

— Никогда не поздно делать полки, — говорю я.

Он смотрит на меня.

И впервые за эти дни — в уголке рта что-то происходит. Совсем маленькое. Едва.

— Полки, — повторяет он.

— Начни с простого.

— Ты разбираешься в полках?

— Нет, — говорю я. — Но я разбираюсь в том что никогда не поздно начать.

Он смотрит на меня.

— Откуда?

— Мне тридцать один год, — говорю я. — И я только что сменила работу, завела отношения с человеком которого поначалу хотела назад на парковку, и научилась говорить «да» без объяснений. — Пауза. — Поздновато по некоторым меркам.

— По каким меркам?

— По меркам людей, которые всё делают вовремя.

— Таких людей нет, — говорит он.

— Знаю, — говорю я. — Но я долго думала что есть.

Он сжимает мою руку чуть сильнее.

Мы сидим.

Солнце через шторы. Анютины глазки. Пустой контейнер из-под борща.

— Максим.

— Да?

— Ты сейчас здесь?

Пауза. Небольшая.

— Да, — говорит он. — Здесь.

— Хорошо.

Мы сидим ещё долго.

Потом я говорю:

— Поедем в Петербург.

Он смотрит на меня.

— Зачем?

— Потому что ты ходил там один. По квартире, по балкону. — Я смотрю на него. — Пусть теперь со мной.

Долгая тишина.

— Это не обязательно, — говорит он.

— Знаю, — говорю я. — Я не из обязательного.

Он смотрит на наши руки.

— Когда?

— Когда захочешь. Не сейчас если не готов. Но — когда захочешь.

Пауза.

— В следующие выходные, — говорит он. — Если ты можешь.

— Могу.

— Хорошо.

— Хорошо.

Я ухожу в четыре.

Он провожает до двери — стоит в дверях в своём домашнем свитере, и это такой непохожий на офисного Северова человек что я каждый раз немного удивляюсь. Хорошо удивляюсь.

— Спасибо, — говорит он.

— За борщ?

— За борщ тоже. — Пауза. — За то что не обиделась. За то что приехала.

— Я же говорила — постучу.

— Ты не постучала, — говорит он. — Ты привезла борщ.

— Это более действенный метод.

Что-то в уголке рта. Живое, настоящее.

— Да, — говорит он.

Я ухожу.

В лифте — стою и думаю о пустом балконе. О том каково это — ходить по квартире где всё то же самое и человека нет. Я не знаю этого — мои потери другие, мои пустые места другие.

Но я знаю каково — когда рядом никого.

И знаю каково — когда есть.

Вечером он пишет:

«Анютины глазки живые. Полил сегодня».

Я улыбаюсь.

«Раз в три дня», — пишу я. — «Помнишь?»

«Помню».

Пауза.

«Вера».

«Да?».

«Я рад что ты приехала».

Три слова. Без украшений.

«Я тоже», — пишу я.

Потом думаю и добавляю:

«В следующие выходные покажешь мне балкон?»

Долгая пауза.

Потом:

«Покажу».

Одно слово.

Но я слышу в нём всё — и мальчика с Петербурга, и пустой балкон, и анютины глазки, и «я рад что ты приехала».

Слышу.

Потому что умею слышать.

Он сам сказал.

Глава 21. Петербург, балкон и слова которые говорят один раз

В Петербург едем в пятницу вечером — «Сапсан», три часа, окно.

Максим берёт билеты — я не спрашиваю как, просто в четверг вечером он пишет «завтра в восемнадцать сорок с Московского. Билеты у меня». Я пишу «хорошо».

На вокзале встречаемся у входа.

Он с небольшой сумкой — аккуратной, тёмной, как всё у него. Смотрит на мою.

— Я взяла на два дня, — говорю я.

— Правильно.

Мы идём к поезду.

«Сапсан» — хорошее место для разговора и хорошее место для молчания. Мы делаем и то и другое.

Сначала — разговор. Про «Меридиан», первый сложный клиент. Он слушает, задаёт точные вопросы, говорит «это стандартная ситуация, вот как обычно решают». Про Архипова — снова что-то с немецкой стороной. Обычный разговор двух людей которым интересно что у другого.

Потом — молчание. За окном темнеет, леса, поля, редкие огни.

Хорошее молчание.

В какой-то момент — уже в темноте, на полпути — он говорит:

— Я не был в Петербурге лет восемь. До этой недели.

— Восемь лет?

— Незачем было. — Пауза. — Или был повод не ехать.

— Отец?

— Отчасти. — Он смотрит в окно. — Город тоже. Много всего там осталось. Я думал — лучше не трогать.

— А теперь?

— Теперь придётся разобраться, — говорит он. — С квартирой. С вещами. — Пауза. — И, наверное, с остальным.

— Я помогу, — говорю я. — С квартирой.

— Не обязательно.

— Максим.

— Что?

— Перестань говорить «не обязательно». Я знаю что не обязательно. Я хочу.

Долгая пауза.

— Хорошо, — говорит он.

За окном — ночные леса. Поезд идёт ровно.

Я чувствую его руку — накрывает мою на подлокотнике. Тихо, привычно. Только сейчас темно и за окном Россия.

— Максим.

— Да?

— Ты рад что едешь не один?

Пауза.

— Да, — говорит он. Просто. Без подготовки.

— Хорошо.

Петербург встречает нас в половине десятого.

Московский вокзал, колонны, толпа, особенный питерский воздух — чуть тяжелее московского, чуть влажнее, с запахом воды и камня.

Максим выходит на перрон и останавливается. Стоит секунду.

Я стою рядом. Не тороплю.

— Всё то же, — говорит он.

— Города не меняются быстро.

— Нет. — Он смотрит на вокзальный зал. — Я здесь последний раз — деловая встреча, один день, уехал вечером. Не ходил никуда.

— А сейчас?

— Сейчас ходим.

Едем в гостиницу на Васильевском острове — ночной Петербург за стеклом, мосты, каналы, подсветка соборов, огни в воде.

— Красиво, — говорю я.

— Красиво, — соглашается он. Смотрит на город — с чем-то сложным в лице. Как смотрят на место откуда ушёл и к которому не знаешь как относиться теперь.

Утром Петербург —