— говорю я.

— Когда?

— Со среды. Говорит «не сейчас».

— Что ты ответила?

— «Хорошо. Я здесь».

Молчание.

— Это правильно, — говорит Катя.

— Мне кажется я должна что-то сделать.

— Ты сделала, — говорит она. — Ты сказала «я здесь». Это не ничего. Это много.

— Но он не отвечает.

— Он ответит, — говорит Катя. — Такие люди — они уходят внутрь, но они слышат. Он знает что ты здесь. И он вернётся именно потому что знает.

— А если не вернётся?

Пауза.

— Вера, — говорит Катя. — Ты сейчас пишешь катастрофический сценарий.

— Может он передумал.

— За три дня тишины?

— Бывает.

— Бывает, — соглашается Катя. — Но ты сама говорила — он человек, который не делает лишних движений. Анютины глазки, методичка, закрытая столовая. Это не человек который просто так исчезает. — Пауза. — Что-то случилось. С ним. Не с вами.

Я сижу на кухне.

— Ты думаешь?

— Думаю, — говорит Катя. — Подожди. Он придёт.

Воскресенье.

Утром — тишина.

В полдень я сижу и смотрю в окно и думаю о том, что он сказал «я боюсь закрыться и сам не замечу». Заметил. Сказал «не сейчас». Это значит — он внутри чего-то, и ему нужно время.

Я умею ждать годового отчёта.

Но это — другое.

В час дня я принимаю решение.

Не ждать.

Не названивать, не засыпать сообщениями — нет. Просто — сделать одно маленькое. Тихое. Такое, как он делал для меня.

Я иду в магазин.

Покупаю борщ — готовый, хороший, не кафешный. Нахожу контейнер. Пишу на стикере просто: «Тётя Люда сказала бы что домашний лучше. Но я старалась».

Еду к его дому.

Я была у него один раз — в начале июня, он показывал район, мы гуляли рядом. Адрес знаю.

Стою у домофона.

Думаю.

Потом нажимаю кнопку.

Долгая пауза. Я уже думаю что не откроет — или что его нет дома, или что это была плохая идея.

— Да, — говорит он. Голос — ровный, но чуть тише обычного.

— Это я, — говорю я. — Я не зайду. Просто оставлю у двери.

Пауза.

— Что оставишь?

— Борщ.

Тишина.

Долгая тишина. Секунд двадцать.

Потом домофон щёлкает.

Он открывает дверь квартиры раньше чем я успеваю поставить контейнер.

Стоит в дверях — не в пальто, не в пиджаке. В домашнем — тёмный свитер, это первый раз когда я вижу его в свитере. Волосы не причёсаны с той аккуратностью с которой обычно.

Смотрит на меня. Потом на контейнер. Потом на стикер.

Читает стикер.

Что-то в его лице — не улыбка. Что-то тише. Что-то размягчённое, как будто что-то твёрдое внутри встретило тёплое и немного подалось.

— Заходи, — говорит он.

— Я правда не зайду, — говорю я. — Это просто борщ. Я слышу что тебе нужно время — я не тороплю. Просто хотела чтобы ты поел.

Он смотрит на меня.

— Вера.

— Да?

— Заходи.

Я захожу.

Квартира — небольшая, тёмная сейчас потому что шторы задёрнуты. Аккуратная — он аккуратный человек, это видно даже так. На подоконнике — анютины глазки. Живые, поливает.

Он идёт на кухню. Я иду следом.

Ставит контейнер на стол. Смотрит на него.

— Ты сама варила?

— Да.

— Борщ умеешь?

— Мама научила.

Он открывает контейнер. Смотрит. Потом берёт ложку.

Мы сидим на кухне — он ест, я молчу. Не спрашиваю. Не лезу. Просто сижу.

За окном — июньский полдень. Солнце сквозь шторы.

Он доедает. Кладёт ложку.

— Хороший борщ, — говорит он.

— Спасибо.

Тишина.

— Максим, — говорю я. — Ты не обязан объяснять. Правда. Если нужно ещё время — скажи, я уйду.

Он смотрит на стол.

— Отец умер, — говорит он.

Я молчу.

— В среду. Утром позвонили из Петербурга. — Пауза. — Мы не общались последние несколько лет. Я думал что мне будет всё равно. — Он останавливается. — Оказалось не всё равно.

Я сижу.

Не говорю «мне жаль» — это правильные слова, но не сейчас. Не говорю ничего — просто сижу рядом и слушаю.

— Я поехал в Петербург в четверг, — говорит он. — Вернулся вчера вечером. — Пауза. — Там никого особенно не было. Мы не были близки. Но — отец.

— Да, — говорю я тихо.

— Я ходил по квартире. Его квартире. — Он смотрит в стол. — Там ничего не изменилось. Те же обои. Тот же стол. Балкон — тот самый. Пустой.

Анютины глазки.

Пустой балкон.

Я сижу и думаю о мальчике в Петербурге который смотрел на пустой балкон после того как мать уехала. И теперь снова стоит у того же балкона.

— Максим.

— Да?

— Ты закрылся не от меня.

Долгая пауза.

— Нет, — говорит он. — Не от тебя.

— Хорошо.

— Я не умею, — говорит он, — когда что-то большое — не уходить внутрь. Это рефлекс. — Пауза. — Я помню что говорил — постучи. Но я не думал что скажу «не сейчас».

— Это нормально, — говорю я. — «Не сейчас» — это не «не ты». Это «дай мне минуту».

Он смотрит на меня.

— Ты не обиделась.

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты предупредил, — говорю я. — Заранее. И потому что «не сейчас» — это честно. Хуже когда молчат и притворяются что всё хорошо.

Он смотрит на меня долго.

— Вера.

— Да?

— Ты привезла борщ.

— Привезла.

— Со стикером.

— Со стикером.

— Про тётю Люду.

— Ну да.

Что-то в его лице — то размягчённое, что я заметила у двери. Оно не уходит.

— Это, — говорит он тихо, — было правильно.

— Ты поел, — говорю я. — Значит правильно.

Он смотрит на меня.

Потом делает то, чего я не ждала — просто встаёт, обходит стол, садится рядом. Не напротив — рядом. И берёт мою руку.

Просто держит.

Мы сидим на его кухне, в июньский полдень, с пустым контейнером на столе и анютиными глазками на подоконнике.

Молчим.

Хорошим молчанием — нашим, тем самым.

— Расскажи мне про него, — говорю я наконец. — Если хочешь.

Долгая пауза.

— Он умел делать руками, — говорит