серый и прекрасный.

Тот особенный питерский свет, рассеянный, без теней, который делает всё чуть нереальным. Завтракаем на набережной, едим яйца и пьём хороший кофе, смотрим на Неву.

— Расскажи мне про город, — говорю я. — Твой. Не туристический.

Он смотрит на реку.

— Двор на Петроградской, — говорит он. — Там был двор-колодец, совсем маленький. Летом туда не попадало солнце. Мы всё равно там сидели. — Пауза. — Библиотека на Садовой. Я ходил каждую субботу. Брал всё что попадалось. Там была одна библиотекарша, Нина Петровна, она меня помнила, иногда откладывала что-то «специально для тебя».

— Нина Петровна.

— Лет семьдесят наверное. Маленькая, быстрая. Говорила «ты умный мальчик, только не говори всем». — Пауза. — Я не понимал зачем скрывать. Потом понял.

— Почему?

— Умных не любят в компании, — говорит он. — Я научился молчать. Потом забыл разучиться.

Я смотрю на него.

— Нина Петровна была мудрая женщина, — говорю я. — Но неправа насчёт «не говори всем».

— Почему?

— Потому что нужно было найти правильных «всех», — говорю я. — Не скрываться — выбирать.

Он смотрит на меня.

— Ты — правильные «все»?

— Я один человек, — говорю я. — Но да.

Что-то в уголке рта.

— Да, — говорит он.

Квартира отца — на Петроградской.

Пятиэтажка, двор-колодец, тот самый без солнца. Мы входим и я понимаю что он имел в виду — небо видно полоской сверху, стены близко.

— Мы тут играли, — говорит он. — Другие дети. Я смотрел больше чем играл.

— Почему?

— Не умел. Правила игр. Я всегда путал правила.

— Сейчас умеешь?

Он смотрит на двор.

— Некоторые, — говорит он. — Те что важные — стараюсь.

Поднимаемся на третий этаж.

Он достаёт ключ — держит секунду, не вставляет. Я стою рядом. Не говорю ничего.

Потом вставляет. Открывает.

Квартира — две комнаты, запах нежилого. Мебель старая, добротная. На подоконнике в большой комнате — засохший цветок в горшке.

Максим смотрит на цветок.

— Забыл полить, — говорит он тихо. — Или некому было.

Я беру горшок. Смотрю.

— Герань, — говорю я. — Они живучие. Попробуй полить — может вернётся.

Он смотрит на меня. Потом на цветок.

— Попробую.

Ходим по квартире — он показывает, я смотрю. Его комната — маленькая, книжная полка до потолка. Книги стоят как стояли.

— Можно? — говорю я.

— Да.

Смотрю на корешки. Жюль Верн. Стругацкие. Что-то на английском — потрёпанное. Техническая книга по строительству с закладкой.

— Это ты читал?

— Это отец. — Он берёт книгу. — Он всегда что-то строил. Читал перед тем как делать. — Пауза. — Я думал — зачем читать, просто возьми и сделай. Теперь понимаю зачем.

— Зачем?

— Чтобы понимать что делаешь, — говорит он. — Не только руками — головой.

— Возьми, — говорю я.

— Что?

— Книгу. С собой.

Он смотрит на неё.

— Про полки? — говорит он.

— Про полки, — говорю я.

Он кладёт книгу в сумку.

Балкон — маленькая дверь в конце коридора.

Максим открывает. Выходим.

Балкон крошечный — двоим тесно. Вид во двор-колодец, небо полоской. На перилах — старый горшок, пустой. Земля высохла.

Максим стоит и смотрит на горшок.

Я стою рядом. Плечи почти касаются.

— Она высаживала здесь каждую весну, — говорит он. — Анютины глазки. Я смотрел как она возится — долго, аккуратно, каждый росток отдельно. — Пауза. — Потом уехала. Горшок остался. Отец не убрал.

Мы стоим.

— Максим.

— Да?

— Я хочу тебе кое-что сказать.

Он поворачивается ко мне. На этом маленьком балконе, плечо к плечу, смотрит на меня.

— Говори.

Я смотрю на него — на его лицо, спокойное, открытое сейчас больше чем обычно, с Петербургом за спиной и пустым горшком на перилах.

— Я тебя люблю, — говорю я.

Просто. Без подводки, без «наверное». Просто — люблю. Вслух. Первый раз.

Тишина.

Петербург внизу — двор, голоса, чья-то музыка из окна.

Он смотрит на меня долго.

Очень долго — так долго что я успеваю подумать: может рано, может зря. И сразу — нет. Не зря. Это правда, и правду говорить не зря.

— Вера, — говорит он.

— Да?

— Я не умею говорить это красиво.

— Я помню, — говорю я. — Говори некрасиво.

Он смотрит на меня.

И что-то в нём — что-то последнее, самое глубоко упрятанное — открывается. Тихо. Без скрипа.

— Я тебя люблю, — говорит он.

Просто. Его словами. Без украшений.

Я стою на крошечном балконе в Петербурге и думаю — вот оно. То самое. Без пафоса, без правильных слов. Просто два человека на балконе и четыре слова которые оба говорят первый раз по-настоящему.

Он делает шаг — на этом тесном балконе, и я поднимаюсь на носки, и он целует меня. Не как под липой — там была я, там была моя смелость. Здесь — он. Его.

Тихо. Долго. По-настоящему.

Где-то внизу во дворе кто-то смеётся.

Птица пролетает над колодцем.

Петербург существует вокруг нас и нам нет до него дела.

Потом мы стоим и молчим.

Его руки у моего лица. Мой лоб — у его плеча.

— Пустой горшок, — говорю я наконец. — Надо купить землю и цветы.

Он смотрит на горшок.

— Здесь нет солнца почти.

— Анютины глазки, — говорю я. — Не требуют много. Помнишь?

Он смотрит на меня.

И улыбается — той улыбкой, по-настоящему, открытой — не мельком. Дольше.

— Помню, — говорит он.

Покупаем землю и цветы в маленьком магазине через два квартала.

Продавщица — пожилая, в фартуке — смотрит на нас.

— Анютины глазки? Хороший выбор. Неприхотливые.

— Знаем, — говорим мы одновременно.

Смотрим друг на друга.

Продавщица смотрит на нас.

— Давно вместе? — говорит она.

— Недавно, — говорю я.

— Видно же, что давно, — говорит она и заворачивает рассаду.

Сажаем на балконе — вдвоём, на коленях, руки в земле.

Максим делает это аккуратно — каждый росток отдельно. Как смотрел когда-то. Запомнил.

Я смотрю на его руки.

— Умеешь, — говорю я.

— Смотрел, — говорит он. — Оказывается запомнил.

— Запоминаешь то что важно.

— Наверное.

Сажаем все шесть ростков.