Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Пойдём обратно через лес? По тропинке сейчас слишком жарко.
— Хочешь со мной уединиться от людских глаз?.. — вырывается прежде, чем я успеваю подумать. И тут же накатывает волна смущения, смешанного с азартом: откуда это во мне?
В ответ его лицо озаряется широкой, смущённой улыбкой — настолько открытой и беззащитной, что у меня перехватывает дыхание. Кажется, скрывать такое — настоящее преступление.
С недоумением разглядываю свою мокрую одежду. Шорты и майка промокли насквозь, намертво прилипнув к телу. Артём натягивает чёрную футболку, поправляет кеды и направляется к лесу. Перекинув рюкзак через плечо, следую за ним.
Незнакомцы, до этого беззаботно плескавшиеся вдалеке, теперь провожают нас глазами. Обвожу берег взглядом в поисках Дары, но её нигде нет. Внимание обращено именно ко мне, и две женщины у кромки воды начинают перешёптываться, не скрывая любопытства.
— Одна из них — подружка Петровны, — поясняет в моей голове Дара.
Лесная тень накрывает нас влажной прохладой, а оглушительный птичий щебет кажется ещё громче после речного простора. Здесь, в зеленом полумраке, лето чувствуется особенно остро — такое буйство красок и жизни, что глаза разбегаются.
Артём то и дело оборачивается, пока я неспешно иду за ним по узкой тропинке.
— Ты знаешь, что в ночь на Купалу выходит вся нечисть?
— Что?
— Твоя бабушка говорила, что грань между мирами истончается. Это особенный день для разных ритуалов. — Он ловко придерживает упругую ветку, пропуская меня вперёд.
— Мне она говорила только про обряды и традиции.
— А меня она успокаивала такими разговорами, когда папы не стало.
Он снова поворачивается, и в его глазах, таких тёмных, на мгновение появляется отблеск давней печали.
— Мне жаль, что не стало твоего отца, — тихо говорю я, с трудом подбирая слова. — Не представляю, как это…
— И надеюсь, никогда не узнаешь… Твоя бабушка и о тебе многое рассказывала.
— Что именно? — в груди снова знакомый трепет.
— О том, какая ты красивая растешь, как на неё похожа. Особенно глазами. — Он внезапно замирает на месте. — Извини, если был груб, когда ты только приехала, я не… — он замолкает, вглядываясь в моё лицо, подбирая нужные слова. — Твоя бабушка очень многое значит для нашей семьи, и я не хотел тебя обидеть. Просто… Твоё имя ранит душу. Каждый раз.
Я замираю, не понимая.
— Моего папу звали Саша. А как ты приехала, так все вокруг только и говорят про тебя.
Так вот откуда этот внезапный холод. Вот почему он отшатывался, будто я обжигаю, и уходил от разговоров. Я была не просто новой, чужой — я была живым напоминанием.
— Вот это да! — снова подаёт голос Дара. — Пусть зовёт тебя папочкой! — она появляется сбоку, и я непроизвольно смотрю на неё. То же самое делает Артём…
— Что за…? — он отшатывается и начинает часто моргать, а Дара глазеет на него с нескрываемым наслаждением.
— СКРОЙСЯ! — я кричу так резко и громко, что Дара в испуге оборачивается на меня и выкрикивает:
— Опять ты всё портишь, Анна! — и исчезает.
Артём опирается на дерево, дыхание сбито. В его глазах, поверх испуга, я вижу что-то худшее — стремительное остывание. Только что он доверил мне свою боль, а я… я впустила в его хрупкий мир эту нечисть.
— Это была Дара, — с сожалением объясняю я. — Прости. Это… временно. И пожалуйста, не говори Нике.
Его взгляд скользит по мне — и я чувствую, как между нами нарастает стена. Он не спрашивает, почему я молчала. Просто отступает на шаг — и этот шаг кажется пропастью. Разворачивается и уходит. Твёрдо, без оглядки. Словно стирает всё, что было между нами минуту назад.
В горле встаёт ком, такой тугой, что не проглотить, не выдохнуть. Я обхватываю себя руками, пытаясь остановить дрожь, но тело не слушается. Артём теперь возненавидит меня. Все возненавидят. Эта мысль пронзает насквозь, острая и холодная, как лезвие.
Глава 13. Сила Земли, ярость Огня
Всю дорогу домой я шипела на Дару, закипая от злости. Она заигралась, поддалась сиюминутной шалости и одним махом разрушила тот хрупкий мостик доверия, что начал прорастать между мной и Артёмом. Сначала она нашептывала мне о его влюблённости, а потом сама же сделала так, что теперь он, скорее всего, никогда в этом не признаётся. Мысль о его испуганных, широко раскрытых глазах заставляла меня сжимать кулаки так, что ногти впивались в ладони.
— Я больше не хочу тебя слышать! — рычу я, вваливаясь в комнату и с силой швыряя рюкзак в угол. Он бьётся о стену. — И не лезь в мои разговоры с другими! Никогда! Слышишь?!
Слова застревают в звенящей пустоте, и секунды тянутся, как смола.
— Как скажешь, Анна, — доносится её голос, неестественно покорный и тихий. Но я чую подвох — в интонации сквозит игра, притворное смирение.
— И почему ты продолжаешь звать меня Анной? — почти кричу я, в бешенстве поворачиваясь к пустоте комнаты. От злости у меня дрожат руки. — Я не Анна! Я Саша!
— Прости, — снова отзывается она, и на этот раз в голосе скользит едва уловимая искренность, смешанная с досадой. — Я правда слишком заигралась. Но ты же не запрещала мне появляться. Я не знала, что это… вызовет такую реакцию.
— А разве это не очевидно? — не унимаюсь я. — Что не стоит пугать людей своим видом!
— А вот это было грубо… — в её голосе слышна неподдельная обида. Поворачиваюсь и вижу: она теперь сидит на краю моей кровати, опустив голову, и нервно теребит край своего потрёпанного сарафана.
— Дара, я не знаю, как было раньше, в твоё время, с твоей Анной, но сейчас люди панически боятся всего мистического, того, что не могут объяснить. За такое могут запросто увезти в дурку!
— Куда-куда?
— В больницу для душевнобольных! В психушку!
— Аа… — протягивает она, и в её глазах мелькает понимание. — Так там половина людей и правда видят всякое. Они не сумасшедшие.
Я замираю, осмысливая её слова, брошенные с такой поразительной лёгкостью. Когда-то я рассуждала на эту тему с одноклассниками, но меня не поддержали, обвинив в мистическом мышлении. А вот оно, моё «мышление», буквально сидит передо мной на кровати и разговаривает. И ведь никому не докажешь.
— Он что, тебе понравился? — нарушает молчание Дара, смотря на меня исподлобья и не упуская ни одной моей реакции.
— Артем? Не то чтобы… — я чувствую, как предательский румянец заливает щёки, и отворачиваюсь, делая вид, что разглядываю узор
