Дара сейчас здесь, в моём рюкзаке, и слышит каждое наше слово, — умалчиваю. Язык не поворачивается. Чувство, будто сейчас не время для таких признаний, — сорву что-то хрупкое.

— Значит, если мы её уничтожим в огне, моей семье больше ничего не будет угрожать? — в голосе Ники слышится надежда.

— Не знаю…

— Как это — не знаешь? А что же ещё?

— Не уверена, что она сейчас вообще опасна, — пожимаю плечами, стараясь говорить естественнее, но выходит неубедительно.

— То есть? Если ты её не видишь, это не значит, что её нет! Она может вылезти и навредить кому-нибудь! — Ника заметно нервничает, её слова становятся громче и отрывистее. Она явно боится, что её детская подружка может принести новую беду.

— Просто… я не чувствую от неё ничего плохого, понимаешь?

— Если честно, нет. У меня такое ощущение, будто ты её защищаешь.

— Хватит трепаться про меня, смени тему! — голос Дары врезается в сознание, резкий и нетерпеливый.

После неловкой паузы я задаю самый нелепый, спасительный вопрос:

— Ну так… в чём пойдёшь на Купалу?

И, к моему удивлению, тема заходит. Лицо Ники проясняется.

— А я уже думала! — она оживляется. — Есть у меня юбка длинная, с рюшами и белая блузка. Надену, ещё пару колец, жёлтое колье и… ну, может, браслетов несколько. Не люблю, когда всё в одном цвете, но хочу чтобы мы с тобой смотрелись… ну, в унисон.

— А через костёр прыгать будем? — улыбаюсь я.

— Может быть! Только смотри, юбку подбери повыше, а то бабушкин подарок подпалишь! — она смеётся, и это звучит почти по-старому, хотя глаза ещё красные и припухшие.

Вот и наша улица. Солнце уже золотит верхушки елей. Я вспоминаю, как почти бежала из дома, лишь бы бабушка ничего не заподозрила. Её пронзительный взгляд в спину я чувствовала даже на пороге. Теперь возвращаться — зная, что неизбежный разговор ждёт за дверью.

Прощаемся с Никой не на бегу, как раньше, а обнявшись. Она, наверное, ещё не отошла от кладбищенских событий. А у меня на душе ноет — совесть за ту правду, что приходится прятать. Обнимаю её в ответ чуть крепче, словно в этом объятии можно передать невысказанное «прости».

Ну милые, что слов нет, — раздаётся в голове язвительный голос.

Возле калитки взгляд натыкается на тёмное пятно у самых ног. Сначала думается — ветром намело какую-то дрянь. Но приглядевшись, чувствую, как сердце замирает где-то в горле. Ворона. Мёртвая, и, судя по запаху тлена и взъерошенным, слипшимся перьям, — давно. Кто-то явно подбросил её сюда, пока меня не было.

Внезапно калитка скрипит, и на пороге возникает бабушка. В руках она уже сжимает старую лопату.

— Отойди, Шурочка, не гляди. Очередной подарочек от Матвея завалился, — говорит она без тени удивления, будто обнаружила забытую на улице перчатку.

— Это у них семейная традиция такая, что ли? — вырывается у меня.

— А, рассказали тебе, значит, про отца его, — бабушка ловко, привычным движением подсовывает лопату под птичью тушку. — Паша этот, отец Матвея, по той же дорожке ходил. Завидовал тем, у кого лад в хозяйстве, а сам палец о палец не ударил, чтобы своё поправить. Зависть — она слепая, душа от неё черствеет.

— А ты разве богатая была? Или где-то клад закопала, а нам с мамой не сказала? — её спокойствие заразительно, и я пытаюсь снять напряжение кривой улыбкой.

Бабушка фыркает, направляясь вглубь огорода.

— Какой уж там клад, внучка. Раньше богатство не в деньгах считалось. У кого дом крепкий, огород ухоженный, да скотина здоровая — тот и уважаем. А мне народ всегда помогает — то крышу починить, то дров наколоть. В благодарность за мои травы да помощь.

Я знаю, что бабушке помогают, но всегда думаю — просто так, по-дружески. Осознание, что за этим стоит настоящая, выстраданная благодарность, — новое и немного отрезвляющее. Но одно не сходится.

— Ладно, раньше. Но сейчас-то времена другие. Дохлых птиц тебе явно не от большой любви подкидывают?

— Ох, какая уж там любовь, — вздыхает она, направляясь с лопатой за огород. — Екатерина с сыном уверены, будто я их Павла сгубила. Вот и мстят, как умеют, — кивок в сторону вороны красноречивее любых слов.

— Ага, это я слышала. Только выходит, их заявление в полиции не прокатило? — язвительно бросаю, сама не замечая, как язык опережает мысли.

Бабушка замирает на месте.

— Какое заявление? — её взгляд становится пристальным, тяжёлым, будто нависая надо мной.

Отступать некуда. Приходится выложить Артёмову историю.

— Ну… Артём сказал, что Петровна на него заявление написала, после того фингала её сыну.

— Ах, Артюша… Горячая кровь, — бабушка качает головой, и в её глазах мелькает что-то похожее на грусть. — Теперь ясно, почему ему тоже на порог крысу подкинули, да такую здоровую, будто её на убой откармливали. Неужто специально их разводят?

За последней грядкой картошки стоит забор, а дальше — узкая тропинка, что ведёт к холму. И тут же, у самого её края, будто кто-то заранее знал о нашей миссии, зияет небольшая, аккуратная ямка. Бабушка одним движением сбрасывает в неё ворону с лопаты, присыпает землёй и сверху кладёт плашмя сорванный тут же пучок полыни.

— Чтобы дух не застоялся, — поясняет она, ловя моё непонимание. — Земля-матушка живых питает, а мёртвых к себе принимает.

Смотрю, как её руки разравнивают землю, и внутри всё сжимается от щемящей несправедливости. Вот она, хоронит с уважением даже дохлую птицу, подброшенную ей в насмешку. А её же соседи всерьёз верят, что она способна наложить проклятие.

* * *

Пепельно-лиловые сумерки мягко ложатся на крыши, когда мы с бабушкой остаёмся на кухне, словно по негласному уговору. Воздух висит густым, почти осязаемым облаком, пахнущим сушёным чабрецом, тёплым хлебом и травяной пылью. Бабушка не спеша перебирает корзину с травами, собранными сегодня, аккуратно раскладывая их на столе. А я, поджав под себя ноги на стуле, набираюсь смелости для осторожной разведки.

— Бабуль… — голос звучит неуверенно, пока пальцы бессознательно вертят кружку с остывшим чаем. — Ты всегда говоришь, что служишь силам Земли. А что это значит? Вот конкретно?

Поднимаю на неё глаза, стараясь придать лицу выражение простого любопытства, а не агента под прикрытием. Из комнаты доносится лишь гулкая тишина — Дара, к моему глубочайшему облегчению, ведёт себя идеально. Кукла, засунутая под кровать в самом дальнем углу, будто и впрямь стала неодушевлённым предметом, и я мысленно посылаю ей благодарность за это молчание.

Бабушка откладывает пучок душицы. Её взгляд, проницательный и тяжёлый, заставляет внутренне съёжиться. Словно она видит не меня, а ту самую тень под кроватью и все спрятанные вопросы.