Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— Пффф, ха-ха-ха! — Я внезапно взрываюсь таким смехом, что из глаз тут же брызгают слёзы. Я сошла с ума? Смеюсь, пока в комнате стоит призрачная девушка, только что говорившая о смерти. Но не могу остановиться и продолжаю хохотать, как, кажется, никогда в жизни не смеялась. Мышцы живота сводит, я хватаюсь за него, и это лишь подливает масла в огонь — теперь я хохочу ещё и от абсурда, от этого дикого, нервного, неконтролируемого припадка. Дара просто смотрит на меня с той же неизменной улыбкой, и от контраста между её спокойствием и моей истерикой мне становится ещё смешнее. Лишь через пару минут, уже почти задыхаясь, я наконец успокаиваюсь, и Дара произносит:
— Пожалуйста, — она отворачивается и теребит свой сарафан, словно ожидая похвалы за какой-то тайный хороший поступок.
— Что ты сделала? — спрашиваю я, вытирая слёзы с лица.
— Облегчила твою голову. Так лучше?
Я и правда замечаю — даже физически голова стала легче, а ум прояснился. Словно я выпустила наружу все накопившиеся эмоции, и мысли перестали носиться вихрем, как сумасшедшие.
— Ого. Мне кажется, я даже… видеть стала лучше. Как ты это сделала?
— Я просто… съела твои плохие, грызущие душу чувства. Это делает меня сильнее, а тебя — легче, — и снова эта загадочная улыбка.
— А с Никой ты тоже так делала?
— С Вероникой? Конечно! Она с малых лет страдала этим недугом.
— Каким?
— Не знаю, как сейчас такое называют. Раньше это было что-то вроде «ветра в голове». Сидишь, а мысли — как испуганные воробьи, во все стороны разлетаются, и не соберёшь.
— А… что-то вроде СДВГ? — предполагаю, накладывая старинное описание на знакомые современные понятия.
— Не знаю, что за буквы. Для меня они — просто звук, — пожимает плечами Дара. — Её мысли меня кормили, и потому она могла меня видеть. Потом я подпитывалась и страхами её родителей. А она… она надела на меня свою жёлтую фенечку и связала нас.
— То есть, пока я её не разорвала, вы были связаны?
— Не совсем. Когда её бабушка меня закопала, она провела очищающий ритуал, и я больше никому не принадлежала. Только вот на чёрную магию это не подействовало, — она смотрит на свои почерневшие руки и слегка дотрагивается до кожи у глаз. — Думаю, от этого уже не избавиться…
— А что с того, что на тебе эта тьма? — осторожно спрашиваю.
Она снова хмурится, что-то вспоминая:
— Когда Анны не стало, тот колдун… явно затевал что-то недоброе. Он осквернил меня в тот миг, когда украл из дома моей хозяйки, взял в свои грязные, в крови, руки. Сделал проводником… для бесов — она морщится от отвращения. — Он передал мне часть своей испорченной магии, а я, не желая того, отдала ему часть своей. Найти его потом я не смогла.
В её голосе слышится ярость — и я чувствую, как она становится моей. Пальцы непроизвольно сжимаются, а в груди закипает тот же чёрный, горький гнев.
— Он точно слышал, как я умоляла его остановиться, как грозилась найти всю его семью… но он делал вид, что не слышит, хотя смотрел прямо мне в лицо и продолжал начитывать эти страшные слова! Я знаю, что он уже мёртв. Но жалею, что не я приложила руку к его кончине.
От её рассказа у меня буквально отвисла челюсть. И сквозь шок пробилось острое, щемящее чувство жалости. Её не просто осквернили, а сломали её природу и выбросили, как мусор. Я даже не знала, что сказать.
— Есть способ… помочь тебе? Как убрать эту тьму?
— Не думаю, что очищение вообще возможно… — она говорит тихо, с усталой покорностью, и опускает голову. — Ведь моя хозяйка и тот колдун давно не в этом мире. Они — в ином, и мне туда дорога. В таком-то виде, — она поднимает руки, показывая тёмные пятна. — Но я хочу побыть здесь подольше, насколько это возможно. Вспомнить светлые времена. Помочь юной колдунье с её возможностями… и желаниями, — она протягивает последнее слово и мечтательно покачивает головой под звуки собственной мелодии, которую тихо напевает себе под нос.
Её пение прерывает голос бабушки, доносящийся со двора:
— Шурочка, ты дома?
Я мгновенно оборачиваюсь к Даре.
— Тебе лучше спрятаться!
— И без тебя знаю, — с лёгким укором отвечает она и растворяется в воздухе. С собой её пока лучше не брать, и я прячу рюкзак с куклой за кроватью, выхожу на крыльцо. Бабушка, завидев меня, озаряется улыбкой.
— Шурочка, голубушка! Через пару дней у нас важный праздник, для всей деревни — Иван Купала. Народ у нас его любит, на костёр собираемся, песни поём, в хороводах кружимся. А мне к этому дню трав особых насобирать нужно, для обрядов. Чтобы природу почтить, местных духов задобрить. Дело-то важное, традиционное.
— Хорошо, — отвечаю я, пока не понимая, к чему она клонит, и внутренне сжимаюсь от мысли, что бабушка может что-то почувствовать.
— Вы с Вероничкой да с Артёмом тоже приходите, праздник — он для всех.
— Конечно, бабуль, — киваю я. — Только я не уверена, что Артём с Никой захотят…
— Ну, Артём — не знаю, парень он замкнутый, — машет рукой бабушка, — а вот Вероничка точно пойдёт! Скучно вам, молодёжи, в нашей глуши, а такой праздник — он душе в радость!
Она вдруг умолкает, и её взгляд, тёплый и оценивающий, скользит по моей простой футболке и джинсам.
— Кстати, а есть у тебя что-то белое? Может, платье какое с собой брала? Для праздника это важно.
— Ой, бабуль, платье я точно не брала, — честно признаюсь я. — Не думала, что в деревне оно пригодится.
— Ничего, ничего, есть у меня кое-что для праздника, сейчас принесу, — глаза её загораются азартом, и она проворно скрывается в доме.
Я остаюсь ждать на крыльце, разрываясь между двумя мыслями. Первая — о Даре (лишь бы она не вздумала проявиться сейчас), и вторая — с лёгким трепетом о том, что обычно «кое-что» от бабушек бывает хоть и душевным, но безнадёжно устаревшим. Но обижать её я не собираюсь ни за что на свете. Решаю про себя: что бы она ни принесла, я это надену и буду выглядеть в этом счастливой.
Через минуту бабушка возвращается на крыльцо с аккуратным свёртком в руках. Она бережно разворачивает ткань, и я невольно ахаю. В её руках — изумительное винтажное платье из белого хлопка,
