Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Она выкладывает всё на одном дыхании, и я не сразу всё понимаю. Да и столько слов за раз от неё ещё не слышал. Я даже замер, пока она говорила. Ника тоже застыла. И Саша… кажется, довольна — тем, что мы оба висим на этих словах.
— Не хочу больше секретов. Я вам доверяю. Обоим. Так ты останешься? — Снова эти зелёные, вопрошающие глаза. Я киваю, и в голове сама собой возникает мысль: «Надо будет их нарисовать». Глупая идея, которая пришла ко мне ещё в лесу. Её тёмно-зелёные глаза так красиво сливались с чащей, что это стало навязчивой идеей. Нарисую.
Неожиданно для себя самого, сажусь рядом, готовый слушать их странные, мистические теории. В глубине души я уверен, что их ждёт разочарование. Просто подросткам некуда в деревне девать энергию, вот они и придумывают чепуху, лишь бы отвлечься от собственных мыслей.
Я не то чтобы совсем не верю в мистику. Вера Михайловна точно что-то может — она говорила нам с мамой такие вещи об отце, которые никак не могла знать. Но то, что в какую-то игрушку вселилось нечто потустороннее и её закопали на участке… Это уже попахивает отчаянными выдумками от скуки.
Если говорить о настоящей мистике, то со мной такое было лишь раз — в прошлом году, в день рождения отца. Раннее осеннее утро расколол пронзительный звонок. Звонил его телефон. Аппарат, который мы не включали много лет. Он лежал на самом верху шкафа, с разряженным аккумулятором. Мы с Марком и мамой вскочили одновременно, застыв в оцепенении. Мама, побледнев, взобралась на табуретку и потянулась к звонящему устройству. И ровно в тот миг, когда она коснулась его, звонок прекратился. Телефон снова был мёртв, и больше он никогда не звонил. Мы все трое это слышали и не стали ничего говорить друг другу, просто поняли: это отец дал о себе знать. Мама прижала телефон к груди, и по её лицу разлилась улыбка — смесь ужаса, тоски и безумной радости. Это было одновременно жутко и до слёз светло. Больше я никогда не испытывал ничего подобного.
Снова отлетаю в свои мысли, пока Ника с Сашей обсуждают, как найти ту самую деревянную куклу — раскрашенную под брюнетку с чёрными глазами-бусинами. Со слов Ники, на момент пропажи на кукле было белое кружевное платье, когда-то принадлежавшее другой, пластиковой кукле. Она даже рисует её на альбомном листе, и среди опознавательных знаков — колье из жёлтого бисера на шее. Ну конечно, жёлтого.
Дальше они переходят к дневнику, который бабушка Саши так удачно подкинула в самый нужный момент. Время от времени они бросают на меня взгляды, проверяя, слушаю ли я — будто я действительно могу чем-то помочь. И я всё ещё сижу и слушаю. Почему?
Я мог бы сейчас помогать маме в огороде, пойти рисовать или к «остановке» на холме, можно было бы погуглить про вступительные. Но вместо этого я слушаю о пропавшей кукле.
И смотрю на её глаза. Тёмно-зелёные. Она, кстати, носит майки и кофты такого же оттенка — пытается подчеркнуть их? Получается.
Ника между нами что-то увлечённо рассказывает, жестикулируя, но я уже не слышу. Мы сидим втроём на диване, как нелепые соседи по коммуналке: Ника посередине, мы с Сашей по краям. И через это безопасное расстояние между нами всё время тянется незримая нить — я ловлю её глаза, она отводит, и всё начинается сначала.
Но сейчас происходит иное — я поднимаю взгляд и встречаю её неподвижные, пристальные зелёные глаза. Она не отворачивается, а словно за несколько секунд читает всё, что я пытаюсь скрыть. От этого пробирает до мурашек, и уши предательски краснеют.
Я дёргаюсь и отворачиваюсь к окну, делая вид, что разглядываю что-то невероятно интересное на улице. Вот дурак. Глупо. По-детски глупо. Она наверняка заметила мою неловкость.
Глава 8. Прислужница
«Великое колдовство, рождённое в чистоте намерения, оставляет на мире светящуюся нить. Но если его осквернить, прикоснувшись к нему тёмной волей, нить превращается в шрам. Этот шрам не кровоточит, но и не заживает. Он лежит в самом сердце силы, как гниль внутри древнего дуба, отравляя всё, что было создано изначально. И через годы, и через века такой шрам может внезапно открыться, если найдётся ключ. Или если шрам этот позовёт к себе того, в ком течёт родственная кровь.»
Из дневника Ярославы (прабабушки Саши).
— Из твоих родителей кто-то дома? — спрашиваю Нику, выходя из игровой в яркий, обманчиво безмятежный день. Голос звучит чуть громче и выше, чем нужно, — пытаюсь заглушить им собственную неловкость. В горле пересыхает от осознания, что мы сейчас пойдём искать нечто, что я видела лишь на рисунке, но что для Ники было живым, пугающим воспоминанием.
— Никого. С чего начнём? — Её энтузиазм поутих, сменившись настороженностью, губы сжаты в тонкую ниточку. Она явно боится снова столкнуться с Дарой — не с куклой, а с призраком из детства.
Мы втроём выходим во двор. Артём всё так же молчалив. Он идёт чуть позади, засунув руки в карманы. Непохоже, чтобы ему хотелось быть с нами, но он остался. Возможно, из вежливости. А может, в его собственном мире накопилось столько странного, что наша авантюра уже не кажется ему безумной.
Тот же двор, те же заросли, те же звуки — где-то далеко каркает ворона, и это лишь подчёркивает гнетущую тишину между нами. Как почувствовать то, что невидимо глазу? Я сжимаю в руках потёртый дневник, и его обложка кажется прохладной, живой.
— Как думаешь, если трюк с дневником сработал один раз, сработает и второй? — обращаюсь к Нике и, не дожидаясь ответа, почти с вызовом открываю тяжёлую обложку.
Страницы, пожелтевшие от времени, шелестят, переворачиваясь. Взгляд скользит по схематичным рисункам корней валерианы и чертополоха, по аккуратным подписям, и вдруг… цепляется за слово, выделенное жирным в начале второй страницы:
НАМЕРЕНИЕ — семя всякого деяния. Где мысль, туда и сила течёт.
— То есть, нужно просто сильно захотеть? Как загадать желание? — тоже глядя на страницу, шепчет Ника.
В ответ я закрываю глаза. Отсекаю внешний мир: щебет птиц, своё дыхание, настороженное присутствие Артёма за спиной.
