Они несчастные люди, не держи на них зла. Я скрыла правду, чтобы ненависть не разжигать.

— И что, если они несчастные, значит можно бросаться в людей мусором? — я начинаю повышать голос от возмущения. Внутри снова закипает ярость, и я не понимаю, почему бабушка их так жалеет.

— Ох, Шурочка… — она садится на ближайший стул и берёт мою руку в свою, ещё влажную от мытья посуды. Я опускаюсь рядом. — Посмотри, рука уже почти зажила. А если продолжить этот конфликт, то «опухоль» будет не на руке — она расползётся по всей деревне, и станет только хуже. Не поддавайся злости, Шурочка. Ни к чему хорошему это не приведёт.

Она поглаживает мою руку, и гнев внутри понемногу отступает. Я сдаюсь и тяжело выдыхаю, но через полминуты добавляю:

— Артём сегодня этому Матвею врезал… Он побежал к участковому, чтобы рассказать, как всё было. — Я стыдливо опускаю глаза, и слышу тихий вздох бабушки, в котором слышится разочарование.

— Всё решится, Шурочка. Только больше не действуйте за моей спиной.

— А ты тогда говори правду!

— Справедливо, — она снова по-доброму улыбается, отпускает мою руку и возвращается к посуде. Удивительно, как легко она относится к вещам, которые выводят из себя всех остальных.

— Почему ты так спокойна?

— А что я могу сделать сейчас? Решаем проблемы по мере поступления, хе-хе. Вот посуда накопилась — мою, а что дальше будет — посмотрим. — И снова начинает напевать под нос свою мелодию.

— Тебе не больно? Может, я посуду помою? — лишь сейчас до меня доходит, что можно было бы помочь, и меня охватывает чувство вины: я ушла к друзьям, даже не предложив помощь. Но бабушка, как всегда, остаётся непреклонной.

— Конечно, нет! Кисть уже совсем не болит, ты же знаешь — без работы я чахну. А если хочешь мне помочь, отнеси Вероничке травы и камень, что я ей обещала. У выхода мешочки найдёшь.

Киваю и направляюсь к двери. На тумбе лежат два мешочки — один побольше, из простой ткани, другой поменьше, тёмный бархатный. Рядом — потрёпанный дневник с рисунками трав, явно выполненными от руки. Ранее я его нигде не видела. Больше на тумбе ничего нет, и кажется, будто бабушка специально оставила его здесь. Поворачиваюсь, чтобы она услышала:

— Бабуль, а это что за дневник?

Она выходит с кухни, вытирая руки полотенцем:

— А это уже для тебя. От моей мамы остался — она в нём всякое записывала. Заговоры важные, свойства трав, да описания нечисти, которой опасаться стоит. Возьми, поизучай. Она мне его в своё время передала, а я теперь тебе. Ближе к концу и мои заметки найдёшь — узнаешь по почерку. — Она стоит с полотенцем в руках, улыбаясь так, будто вручила мне на день рождения что-то, о чём я давно мечтала. Я не сдерживаю улыбки:

— Спасибо, бабуль! Думаю, сейчас самое время для этого, — осторожно перелистываю пожелтевшие страницы, рассматриваю размашистый почерк, написанный чернилами разных цветов.

— Изучай его да храни. Глядишь, и своим детям когда-нибудь передашь, — с этими словами она возвращается на кухню.

Я ещё какое-то время стою в дверях, затем решаю взять рюкзак, чтобы сложить в него и дневник, и мешочки, и снова направляюсь к Нике — со смешанными чувствами и новыми мыслями.

Возвращаюсь в игровую и застаю её, уткнувшуюся в телефон.

— Я с подарками от бабушки, — достаю обещанные мешочки. Ника сияет от радости, с удовольствием нюхает самый большой из них, а затем замирает, разглядывая фиолетовый камень из второго, бархатного.

— Вааау, если перед сном на него смотреть, точно все мысли улетучатся. Буду спать как младенец! Передай спасибо твоей бабуле! — аккуратно раскладывает мешочки на столике у окна и возвращается на диван. Я сажусь рядом.

— От Артёма пока ничего?

— Не-а. Но он точно придёт сюда с новостями. Так что можно подождать.

— Ладно, — соглашаюсь, но сидеть без дела в такой ситуации невыносимо. Не до игр и не до бесцельных прогулок, когда вокруг столько всего происходит: бабушка, дневник с ведьминскими заметками, пропавшая кукла с мистической историей.

— Так, у нас есть выбор. Можем обсудить дневник, который мне только что передала бабушка — он достался ей от её матери. Или продолжим искать твою пропавшую куклу. Что выбираешь?

Ника смотрит на меня с открытым ртом.

— Ты взяла его с собой?

— Конечно. Вдруг пригодится? Хотя, зная бабушку… Думаю, она дала его именно сейчас не просто так. — Похоже, я начинаю считывать эти её тихие подсказки.

Ника отвечает почти не раздумывая:

— Давай совместим!

— О чём ты?

— Используем твою силу и дневник, чтобы найти подсказку о Даре!

— Как? — я в полном недоумении.

— Ты же ещё не читала его? Не знаешь, что внутри?

— Только пролистала.

— Тогда возьми в руки.

Я неуверенно достаю потрёпанный дневник из рюкзака.

— Теперь подумай о Даре. О том, что хотела сказать нам моя бабушка. И открой на любой странице. — Её голос становится тише, почти шёпотом. Я уже закрываю глаза, как она вдруг кричит: — Стой!

Я вздрагиваю. Ника вскакивает и начинает метаться по комнате.

— Где же они… А! — возвращается со свечой и спичками. Неловко зажигает, и тёплый свет заливает её лицо. — Теперь давай.

— А свеча обязательна?

— Для антуража! — пожимает она плечами, и я не могу сдержать улыбки.

Закрываю глаза. Вспоминаю шёпот, который произнес имя «Дара». Представляю бабушку Ники, свою бабушку, их тихие разговоры. Заброшенный огород за окном, напряжённое дыхание Ники рядом… Открываю дневник и опускаю взгляд на страницу. В ту же секунду капля воска падает на бумагу, оставляя жирное пятно рядом со строкой, выведенной чётким почерком:

«Дух-прислужник (отражение воли хозяина/мага или ведьмы)»

Наши взгляды прилипают к тексту, выискивая скрытый смысл. Ника придвигается ближе, её палец скользит по строчкам:

«Дух привязывают к предмету (к игрушке или кукле) для помощи в ритуалах…»

Мир сужается до трепещущего пламени свечи и строк на пожелтевшей бумаге. В ушах звенит от тишины, а по спине бегут мурашки. Слова в дневнике бьют точно в цель, отзываясь глухим эхом внутри. Это не просто совпадение — это знак. Словно невидимый палец Судьбы указывает именно в эту страницу, не позволяя нам отвернуться. И эта правда обжигает, заставляя по-новому взглянуть на все детские страхи Ники, на её одинокие игры и на куклу, что оказалась вовсе не игрушкой.

Глава 7. Чужое имя

Артём

Сворачиваю на знакомую тропинку, ведущую к нашему «творческому центру» — старому сараю с синей дверью, где Елена Валерьевна учила меня держать кисть с шести лет.