Шрифт:
Интервал:
Закладка:
— А! Какого Лешего! — Вскрикивает так неожиданно, что я сама пугаюсь её реакции. На экране её машина врезается в отбойник, и остальные гонщики стремительно обгоняют её. Ника с раздражением выключает приставку. Под глазами у неё легкие тени.
— Тоже плохо спала?
— Вообще не сомкнула глаз, — отвечает она, избегая моего взгляда и снова теребя выключенный джойстик. В её голосе — усталая пустота. Похоже, я пришла не вовремя.
Заметив моё замешательство, она откладывает джойстик и вздыхает. Слабая улыбка касается её губ и сразу же соскальзывает.
— Я во время грозы никогда не могу уснуть. Отвлекаюсь на игры. Ты пришла поговорить про… тот самый «клад»? — Наконец, в её голосе проскальзывают знакомые нотки любопытства.
— В общем, да. Но на самом деле, я хотела расспросить о твоей бабушке. И почему ты решила, что она просила помощи именно из-за клада?
Ника задумчиво смотрит на меня несколько секунд:
— Я даже не помню… Не знаю, почему решила, что это клад. Мне просто казалось… — Она откидывается на спинку дивана, и в комнате повисает молчание. Решаю продолжить:
— Моя бабушка сказала, что твоей действительно нужна была помощь, но она не могла понять, с чем именно. Она только повторяла, что вам нужно переехать сюда, но что её тревожило у дома — осталось загадкой.
По лицу Ники проходит тень какого-то воспоминания. После короткой, но тяжёлой паузы она решительно поднимается.
— Идём во двор, — словно сбрасывая с себя тяжёлую мысль, предлагает она. И, спускаясь по деревянной лестнице, начинает свой рассказ:
— Бабушка Валя была невероятно добрым человеком. Она здесь родилась и выросла. Работала медсестрой, её все любили. Насколько я знаю, они с твоей бабушкой дружили, хотя моя была старше.
— От чего она…?
— Рак. Она нам ничего не говорила, мы даже не знали, что она больна, пока не стало совсем плохо. Меня к ней долго не привозили — не хотели, чтобы я видела её такой… — Голос Ники дрожит, и я понимаю, что она представляет себе те последние дни. — А потом… Когда всё случилось, мы переехали сюда почти сразу. Мама была против, они с отцом даже поссорились. Потом вроде наладилось, но мама не хочет бросать работу в городе, поэтому бывает здесь только на выходных.
— И ты совсем не представляешь, что могла хотеть показать бабушка Валя? Что её так тревожило?
Ника лишь отрицательно качает головой. Я смотрю на её сдержанность и понимаю: дело не во мне и не в моей бабушке. Вчерашний разговор всколыхнул в ней что-то личное, связанное с её собственной потерей, горечь которой я лишь сейчас начинаю по-настоящему ощущать.
Мы выходим в ухоженный двор с аккуратным газоном и качелями. За невысоким забором виднеется заброшенный огород — видимо, после смерти бабушки Вали за ним некому ухаживать. «Городские» привыкли заботиться только о газоне и цветах в горшках.
Ника вдруг обрывает тишину, и в её голосе слышится мольба, которую она сама, кажется, стыдится:
— Слушай, а ты можешь… Ну, попробовать что-нибудь почувствовать здесь? Прикоснись к земле, или… Не знаю, как это работает?
— Я и сама не очень понимаю, как это должно работать, — признаюсь я, уже представляя, как нелепо это будет выглядеть. «Прикоснись к земле»… Звучит как сцена из плохого мистического сериала. Нет уж, спасибо.
Решаю поступить по-своему — сажусь на качели, слегка раскачиваюсь и закрываю глаза. Будь что будет.
Как и ожидалось, я не слышу ничего необычного — только пение птиц, отдалённое мычание коров и лай собак. Чувствую умиротворяющую тишину, которую Ника старательно не нарушает. Мне начинает нравиться это состояние, и я просто покачиваюсь на качелях.
Вперёд-назад.
Вперёд-назад.
Вперёд… И вдруг — будто лёд по жилам. В голове, не в ушах, отчётливо и неоспоримо, возникает шёпот: «Дара». Я замираю, и сердце на секунду замирает вместе со мной.
От неожиданности я вскакиваю с качелей. Передо мной — бледное лицо Ники и два огромных, полных ожидания карих глаза:
— Что такое?
— Что за Дара? — срывается мой шёпот.
По лицу Ники я понимаю — что-то всплывает в памяти.
— Дара… — она молчит несколько секунд, переваривая звучание этого имени, затем продолжает: — Это моя кукла. Из детства.
Я смотрю на неё в полном недоумении. Не может же быть, чтобы бабушка Валя заставила всё семейство переехать сюда из-за игрушки.
— Всё было так странно. Я мало что помню, была совсем маленькой. Помню только… — она закрывает глаза, нахмурив брови, будто пытаясь разглядеть что-то неприятное в глубинах памяти. — Игрушка была деревянной, я нашла её у озера и потом с ней не расставалась. А родители… — она смотрит на меня изучающе, словно решая, можно ли мне доверить то, что хочет сказать. — У меня никогда не было подруг. Ни здесь, ни в городе. А я так мечтала… И родители начали беспокоиться, что у меня появились воображаемые друзья. Вернее, одна подруга. Дара.
Слушаю её, всё больше запутываясь, но стараюсь не перебивать.
— Я разговаривала с ней. И мне казалось, что она настоящая. Я даже думала, что она сама назвала мне своё имя. А потом…
Мы одновременно снова опускаемся на качели. Наши движения выглядят на удивление слаженно, будто мы договорились, и теперь между нами, в этом синхронном молчании, возникает незримая связь. Она продолжает уже шёпотом:
— Я помню, как родители чего-то сильно испугались. И в один день я просто не смогла найти Дару. Она исчезла. Я плакала так горько — ведь она была моей единственной подругой. Клянусь, я видела её, как живую! Только она была… старше меня. И появлялась она всегда, когда я играла с той деревянной куклой. Боже…
Замечаю, как по её рукам пробегают мурашки. Она вот-вот расплачется — то ли от страха, то ли от нахлынувших воспоминаний. А я пребываю в двойном замешательстве: и от её истории, и от того, что шёпот в моей голове оказался настолько точным. Всего одно слово — и будто плотину прорвало.
Мне становится искренне жаль её. Я встаю с качелей и обнимаю её, пытаясь успокоить подступающие слёзы. Она отвечает на объятия, и я чувствую, как её напряжение понемногу отступает.
— Спасибо, что ты здесь. Надеюсь, месяца хватит, чтобы во всём этом разобраться.
— Хорошо, что вы обе здесь! — Громкий голос Артёма грубо обрывает момент нашей близости. Мы неловко отстраняемся друг от
