Ника тоже это замечает. Улыбка мгновенно сходит с её лица.

— Что это у неё с рукой? — тихо спрашивает она.

Сердце уходит в пятки. Бабушка прижимает к себе одну руку — та красная и опухшая. Я бросаюсь к ней, потеряв по пути кепку Артема.

— Бабушка! Что случилось?!

— А, ничего, Шурочка, — она пытается отмахнуться здоровой рукой. — Поскользнулась на мокрой траве, неудачно упала.

— Срочно домой! Нужен лёд! — в моём голосе дрожит паника.

Ника, не раздумывая, берёт у неё сумку. Я бережно беру бабушку под локоть здоровой руки. На другой уже проступает багровеющий синяк, а кисть пугающе распухла. Ничего себе падение.

Мы медленно движемся к калитке. Ника, уже подхватившая кепку, бросается вперёд, чтобы открыть нам дверь.

— Девочки, да не беспокойтесь вы так, — бабушка пытается улыбнуться, но боль заставляет её морщиться. — Ходить-то я могу.

Но даже сейчас, сквозь боль, её улыбка тёплая и лучистая. И от этого становится ещё тревожнее.

Льда в морозилке не оказывается, и я, недолго думая, хватаю пакет с замороженным мясом, оборачиваю его полотенцем и прикладываю к распухшему месту. Бабушка слегка морщится.

— Шурочка, сбегай-ка в мою кладовую. Принеси две баночки с травами: самую большую слева и ту, что с надписью «календула».

Я спешу выполнить просьбу, но на пороге кладовой мешкаюсь. В памяти всплывает отражение в маленьком зеркале… Но тревога за бабушку оказывается сильнее. Я резко открываю дверь. К моему облегчению, зеркала на прежнем месте нет.

Быстро отыскав банки, возвращаюсь на кухню.

— Что с ними делать?

Ника уже хлопочет у плиты — ставит чайник.

— Смешай по половине горсти в миске и залей крутым кипятком, — поясняет бабушка. — Будем компресс делать.

Мы с Никой действуем слаженно, как настоящая команда. На все наши попытки уговорить вызвать скорую бабушка лишь качает головой: «Перелома нет, справимся сами. Вместе».

Так мы и делаем.

Когда все хлопоты остаются позади, бабушка предлагает выйти во двор. «Перевести дыхание». Там, в самом центре, как всегда, стоит старая костровая чаша, в которой нередко по вечерам горит огонь. Это место для неё особенное — не просто костёр, а источник света и силы. Помню, в детстве она разжигала его почти каждый вечер, бросая в огонь пучки душистых растений, пока мы с ней занимались своими делами: я топила куклу в бочке с водой, а она перебирала ягоды или сушила коренья.

В этот раз огонь в чаше зажигаю я. Мы с Никой присаживаемся рядом на самодельную скамейку. Бабушка устраивается на своём низком табурете у самого огня, и привычным движением бросает в пламя охапку сушёного белого шалфея — своего любимого. Огонь вспыхивает ярче, и лицо Ники озаряется живым любопытством и тихим восторгом.

— Шалфей очищает тело и пространство от негатива, — произносит бабушка, и у меня складывается впечатление, будто мы попали в тайную школу магии.

Ника, завороженная её словами, придвигается ближе.

— Он возвращает силы, — продолжает бабушка, и её глаза лукаво блестят в отсветах пламени, — особенно тем, у кого их от природы много. — Она намеренно задерживает на нас взгляд, и мне кажется, я почти физически чувствую, как Ника сгорает от любопытства.

— А есть травы, которые… успокаивают ум? — почти шёпотом выдыхает она, и в голосе слышится неподдельная, детская надежда.

— А то как же! Мелисса, мята и ромашка — успокаивают и хороший сон дарят. Я тебе дам немного, сама собирала.

— Ой, спасибо!

— А ещё, — продолжает бабушка, — у меня есть магические камни, заряженные. Тоже подарю тебе один. Аметист называется.

— Кстати, он фиолетовый, — вставляю я. — Тебе точно понравится.

Ника сияет. Она улыбается так, будто ей подарили не камень, а целую вселенную возможностей.

— Ну что, куда ходили? Я видела, вы Артёмку с собой взяли?

Мы с Никой переглядываемся.

— Ходили к Ведьминому камню… — отвечаю я. — Так вроде он называется.

— А-а-а… — Бабушка одобрительно кивает, а потом понижает голос до шёпота. — Ну что? Почувствовали что-нибудь?

Я мешкаюсь, бросив осторожный взгляд на Нику.

— Вибрацию… и холод от камня… — начинаю нерешительно. — И… кое-что ещё.

— Так-так-так, — бабушка наклоняется чуть ближе, её глаза блестят в огне.

— Я… Я упала в обморок. — На её лице отражается острая тревога, которую она тут же пытается скрыть, чтобы я продолжила. — Слышала голоса на берегу. И видела костёр в ночи.

Боковым зрением я замечаю, как Ника поднимает на меня взгляд. Бабушка медленно кивает.

— Видно, песни предков наших услышала, — произносит она, и во взгляде появляется непривычная серьёзность. — Сильная ты, Шурочка. Только сама пока не понимаешь, насколько.

Я поворачиваюсь к Нике. Та слегка отстраняется, словно давая понять, что может оставить нас, если разговор слишком личный. Но бабушка даже не думает её отпускать, и я, собравшись с духом, продолжаю:

— Бабуль… Я ещё Красную Гриву видела. И мне передали, что… — я опускаю, что в видении это сказала Ника, — что она по мне скучала. Что это значит? — тихо спрашиваю, и от этих слов по спине бегут мурашки.

Бабушка замирает. Она смотрит на меня пронзительным, неотрывным взглядом, и проходит несколько тягучих секунд, прежде чем она отвечает:

— Думаю, наши духи говорят, что им твоя помощь нужна.

Глава 5. Мой первый долг

— Моя? — выдыхаю, и воздух застревает в легких. Отказываюсь верить. Сердце замирает, а потом начинает колотиться с новой силой.

Треск костра кажется неестественно громким. В висках стучит: «Шутит. Должно быть, шутит». Но бабушка не шутит — её лицо серьёзно, а взгляд твёрд.

— Сашенька, — голос звучит тише, но от этого каждое слово обретает вес свинца, — Красная Грива просто так никому не показывается. Тебе ведь не нужна была помощь, вы не заблудились, а Гривку ты всё равно увидела. — Пауза даёт осознать этот простой и пугающий факт. — Значит, в нашей деревне что-то происходит. Что-то недоброе.

— Но я же… просто упала в обморок! — звучит моё слабое, почти детское оправдание. — Она не просила о помощи! Она просто… сказала, что скучала.

Бабушка медленно качает головой, и в её глазах, отражающих огонь костра, плещется знакомая, древняя печаль.

— Шурочка, любимая моя. Духи, особенно такие старые, как Грива, редко говорят с нами на языке прямых просьб. «Скучала»… — Она произносит это слово с особым ударением. — Для такой сущности это и есть самый громкий крик о помощи. Она скучала по силе, которая сможет её услышать. По проводнику.

Бабушка смотрит на меня, словно пытаясь понять, доходит ли до меня вся серьезность её слов.

— Она является в том образе, в каком ты пока способна её увидеть.