class="p1">Ника, не раздумывая и секунды, швыряет свои вещи прямо на каменную плиту и с торжествующим видом принимается распаковывать припасы. Артём обходит валун и усаживается на его край, уставившись на текущую воду.

Меня неудержимо тянет к необычному природному «столу». Подхожу, прикасаюсь ладонями к поверхности. Тёмный камень горячий от солнца, почти обжигающий. И я чувствую: едва уловимая вибрация. Словно глубокий, древний пульс бьётся под пальцами. Камень жив, он хранит что-то… Что-то мощное и печальное.

Нахмурившись от странного ощущения, спрашиваю тихо:

— Что это за камень?

Артём медленно поворачивается. Его взгляд изучающе скользит по моим рукам, ещё прижатым к поверхности, словно сканируя мои ощущения. Его голос звучит с пугающей обыденностью, словно он говорит о погоде:

— Здесь когда-то пролилась кровь ведьмы.

Я одёргиваю руки, точно от огня. «Бабушка знала? Она намеренно послала меня именно сюда?» По телу разливается волна, учащая ритм сердца. Смотрю на него, задавая немой вопрос. А Ника, уже собиравшаяся откусить бутерброд, медленно, с преувеличенной осторожностью, кладёт его обратно в контейнер.

Артём едва заметно улыбается её реакции. Кажется, его позабавило, как одной фразой он обратил её обед в несъедобный груз. Он продолжает, и в ровном голосе проступает нечто новое — жилка интереса. Не к нам, а к тому, как мы эту историю примем.

— Говорят, это было давно. Ещё при первых поселенцах. В лесу жила одна ведьма. Рыбаки как-то заночевали у реки, а утром улова недосчитались… Ну, и решили, что это её проделки. Притащили сюда… — Он проводит ладонью по камню, смахивая невидимую пыль. — …и отрубили руку. Хотя, — пожимает плечами, — медведь или куница могли стащить. Лес большой.

Замечаю, что он впервые так много говорит. А историю знает от отца?

Мы с Никой переглядываемся — в её широких зрачках читается шок.

Артём, видимо, чувствует наше напряжение, и в его голосе появляются нотки скепсиса, будто он отступает:

— Выдумки, наверное. Стариковские сказки. Вряд ли рыбаки были такими уж кровожадными. Если ведьма и жила здесь, то камень этот для обрядов использовала.

— Типа, жертвоприношений? — встревает Ника, её любопытство пересиливает отвращение.

Артём хмыкает, коротко и сухо:

— По-твоему, все ведьмы на крови колдуют?

— Не знаю, — пожимает плечами Ника. — Я же не ведьма.

И тут они оба, как по команде, поворачивают головы в мою сторону. Их взгляды — быстрые, острые — на мгновение застревают на мне, а затем отскакивают, словно тронув что-то раскалённое. Артём закусывает губу и я чувствую странное, тихое удовлетворение.

Наконец-то.

Наконец-то он почувствовал тяжесть этого слова на собственном языке.

Молчание, как и следовало ожидать, взрывает Ника. Тишина для неё невыносима — буквально физически. Она фыркает, нарочито громко отворачивается от нас и бредёт к берегу, плюхаясь на гальку:

— Ну и сидите на своём кровавом камне! Я голодна и собираюсь нормально поесть. Хотите присоединиться? Милости прошу! Только если опять страшилки — я беру наушники!

Артём, не раздумывая, подходит и приземляется справа от неё.

— Угостишь?

Лицо Ники тут же озаряется триумфом. Она с торжеством суёт ему бутерброд, туго завёрнутый в бумагу, — словно ради этого момента затеяла поход: выманить угрюмого отшельника, а потом с чувством выполненного долга накормить.

Я не могу сдержать лёгкой усмешки. Решаю присоединиться, но замираю: подспудное чувство велит оставить на камне бутылку воды, что я и делаю. Рядом с ней я бросаю рюкзак — специально, чтобы показать, что «ведьмин камень» и страшилки Артёма меня не пугают. Прихватив бутерброды, сажусь слева от Ники.

Еда и вправду кажется невероятно вкусной. То ли от долгой дороги, то ли от свежего воздуха. Удовольствие портит только жара, раскалившая берег до предела. Я жалею, что не надела кепку, как Артём.

Внезапно позади нас в лесу раздаётся шорох — на этот раз такой отчётливый, что замирают все. Ника и Артём, как по команде, резко оборачиваются, вглядываясь в непроглядную стену чащи.

Прислушиваемся.

Снова тишина.

А в следующее мгновение прорывается серебристый смех — тот же, что был в лесу. Вскакиваю на ноги и лес перед глазами начинает плыть.

— Вы слышали?

— Фто флыфали? — выдавливает Ника с набитым ртом.

— Смех! Женский!

Пытаюсь рассмотреть лесную тьму и вижу… Огонёк? Мелькнул всего на секунду.

Внезапно жар накатывает волной, сжигая все мысли. Сознание тает, как воск под палящим солнцем, и я падаю в бездну.

Перед глазами пляшут блики — уже не от солнца, а от ночного костра на этом самом берегу. Воздух густой от дыма и запаха сушёных трав. Тени людей бесшумно снуют туда-сюда, их лица размыты и неясны. А вот женщины в длинных белых одеждах — чёткие, как на гравюре. Они движутся вокруг пламени медленным, мерным шагом, их песня льётся не в ушах, а прямо в сознании — гортанная, древняя, полная то ли скорби, то ли зова. От этих звуков по коже бегут мурашки, а внутри всё сковывает пронизывающий холод.

Картина плывёт и искажается. Я снова вижу берег, залитый солнцем. Артём и Ника смотрят на меня не мигая, с застывшими, бледными масками вместо лиц. Их взгляды, словно по команде, синхронно переносятся куда-то позади меня, вглубь леса.

Я поворачиваю голову, и сердце замирает.

Лошадь.

Шерсть — как отблеск заката на полированной меди. А грива — струящаяся лава, живой огонь, алый водопад. Это Красная Грива. Она стоит меж деревьев, недвижимо и величественно, а её глаза горят алым пламенем, как раскалённые угли, и смотрят прямо на меня. Сквозь меня.

С трудом отвожу взгляд и оборачиваюсь к друзьям. Ника, не шелохнувшись, шепчёт одними губами, и её слова падают в звенящую тишину:

— Она по тебе скучала.

От этих слов сердце проваливается в пустоту, земля снова уходит из-под ног. И всё заливает ослепительный, всепоглощающий свет…

Глава 4. Тень прошлого

«Садись-ка, Шурочка, сказку расскажу. Не о богах, а о силах, что мир держат. Жили-были четыре сестры.

Старшая — твёрдая, терпеливая, в платье из тёмной земли. В её волосах — корни дубов, а в руках — тяжесть камней и тепло глубины. Вторая — светлая, быстрая, в одеянии из струящихся вод. Её смех — журчание ручья, а слёзы — дожди над полями.

Третья — невесомая, неугомонная, в покрывале из облаков. Она шептала на ушко семенам, чтобы те летели в дальние земли, и гоняла стаи туч над миром. А младшая — горячая, ярая, в сарафане из живого пламени. Она танцевала в очагах и в молниях, согревая всё живое.

И всё бы хорошо, да заспорили сестры: кто из них