— Да. Очень даже.

Хочется рассказать больше, но останавливаюсь.

— А папа рядом? — спрашиваю.

— Сейчас позову. — Мама оборачивается. В кадре мелькает папин силуэт. Они переглядываются. Впервые за долгое время — без привычного напряжения.

Папа садится рядом, поправляя воротник. Мама машинально помогает ему. Делаю вид, что не замечаю, но на душе теплеет. Может, этот отпуск и правда пойдёт им на пользу…

После звонка медленно иду по заросшей тропинке к дому, улыбаясь неловким, но искренним попыткам родителей показать, что у них всё хорошо.

И не сразу замечаю чьё-то присутствие.

Спину будто прожигает взглядом.

Оборачиваюсь — никого.

Топчусь на месте, оглядываясь по сторонам, но рядом нет даже собаки. От нарастающего страха срываюсь с места.

Трава хлещет по ногам, ветки цепляются за одежду. Где же забор? — в панике мелькает в голове, пока наконец не показываются знакомые доски. Влетаю в дом, с силой захлопывая дверь и прислоняясь к ней спиной, словно она может удержать тот невидимый ужас, что следовал за мной по пятам. Сердце колотится где-то в горле.

— Господи, Шура! Ты чего такая зашуганная? — Бабушка появляется в дверном проёме на кухню, вытирая руки о фартук. Её взгляд скользит по моему разгорячённому лицу, взъерошенным волосам.

— Просто… бежала, — выдавливаю я, пытаясь отдышаться.

— Это я вижу. Да от кого?

— С… с холма. Заблудилась чуть. — Голос звучит фальшиво даже для меня. — Ты… ты дома будешь?

Бабушка прищуривается. Молчание затягивается.

— Дома, — наконец отвечает она. — А ты марш в баню. Вид у тебя, будто за тобой сама нечисть гналась.

Слова попадают в точку. Я, не говоря ни слова, киваю и пулей лечу в сторону бани.

Горячая вода смывает грязь, но не напряжение. Сижу, уставившись на пузырьки, и думаю о том, как странно — ещё вчера бабушка была для меня просто бабушкой. А сегодня…

Как вообще об этом спрашивать? С чего начать?

«Кстати, бабуль, правда ли, что ты разговариваешь с мёртвыми?»

Я фыркаю, и звук странно разносится по пустой бане.

Но смешного тут мало.

Если всё это правда… то что это значит для меня?

* * *

Возвращаюсь в дом с полотенцем на голове, и меня обнимает тепло, пахнущее мятой. Чай, как всегда, бабушкин — не из пакетиков, а из трав, которые она сама собирала. В этом весь её мир — всё здесь рождается, будто сама земля шепчет ей: «Возьми, это для тебя».

— С лёгким паром, Шурочка! — Бабушка стоит у плиты, помешивая что-то в старенькой кастрюльке. Её руки движутся плавно, будто повторяют движения, выученные за многие годы.

Сажусь за стол и неторопливо наливаю чай, но руки слегка дрожат от волнения. Наблюдаю, как сахар тает в золотистой жидкости.

— Чем занималась? — спрашиваю, стараясь не выдать ни капли своего любопытства.

— Тёте Лене помогала, старая она уже, — отвечает бабушка, и ложка мягко звякает о край кастрюли. Ничего лишнего — просто факт.

«Конечно, просто помощь соседке», — думаю я, но где-то в глубине уже знаю — за каждым её обычным словом скрывается целая вселенная.

— Ну как, с Вероничкой подружились? — Бабушка поворачивается, и её зелёные глаза сверкают искренним интересом.

— Да, она очень активная и… любопытная, — намеренно делаю паузу.

Бабушка смеётся — звонко, по-настоящему, будто я и вправду сказала что-то смешное.

— Артём тоже был, — продолжаю, наблюдая за её реакцией.

Она лишь кивает в сторону окна:

— Соседский мальчик?

— Ага. — Делаю глоток, почти не чувствуя, как обжигаю язык. — А ещё с дядей Ваней познакомилась.

Бабушка на секунду замирает — не испуганно, а скорее заинтересованно. Потом так же спокойно бросает лук в кастрюлю.

— С каким дядей Ваней? — спрашивает она ровным, будничным тоном, продолжая помешивать.

— С тем, что по соседству живёт. Сказал, что он «безобидный», — пожимаю плечами.

Уголки бабушкиных губ дёргаются в едва заметной улыбке — словно она услышала давно ожидаемые слова. Отставив ложку, она неторопливо опускается на стул напротив. Её влажная от пара ладонь ложится поверх моей руки.

— Вероничка тебе что-то рассказала, да? — спрашивает она мягко.

Я молча киваю, затем, преодолевая сомнения, добавляю:

— Дело не только в этом… Я сегодня столько видела, что мне… не по себе. — Ёрзаю на стуле, глядя на стол.

Бабушка глубоко вздыхает, и в её голосе нет ни страха, ни сожаления — только спокойная, многовековая мудрость:

— Давно нам надо было поговорить, Шурочка. Зря мы с твоей мамой тебя так долго оберегали.

Я замираю. Слышно лишь бульканье супа на плите. А в глазах бабушки я вижу не тревогу, а… облегчение. Словно она наконец сбросила тяжёлую ношу.

В этот момент я понимаю — дверь, которую я всегда видела закрытой, наконец приоткрылась.

И за ней ждала правда.

Глава 3. Больше не сказки

«Слушай, Шурочка, да запоминай не умом, а сердцем. Было это, когда леса стояли нетронутые, а люди с духами договор имели.

Жил в чаще сам Лесной Хозяин. Не страшный он был, но строгий — как дед старый, что порядок бережёт. И была у него дочь — Лесовинка. Росла она меж мхов да кореньев, и вся сила лесная была ей подвластна. Но тосковала она по людскому теплу, по песням у костра.

Решила она уйти к людям. А Хозяин ей и говорит:

«Помни, дочка: сила твоя — от тишины. Шум людской её иссушит, как солнце росу. Иди, если душа зовёт, но сердце лесное с собой забери».

Оделась Лесовинка в платье из берёзовой коры, сплела венок из папоротника и вышла к деревне. Полюбился ей парень — веселый да румяный. И он к ней потянулся. Но стала замечать Лесовинка: чем громче смех у него, чем чаще пляски, тем слабее её дар. Травы перестали ей подчиняться, звери — узнавать.

И вот однажды парень тот тяжко захворал. Знахари лишь руками разводили. А Лесовинка знала — только цветок папоротника, что раз в году на Купалу цветёт, спасёт его. Но сил уже не хватало до чащи дойти.

Вспомнила она тогда слова отца. Ушла на окраину деревни, села под старой елью, ладони на землю положила. И затихла. Не думала ни о чём, только слушала: как ветер в иголках шепчет, как муравьи в корнях суетятся и шуршат, как сок по древесине течёт. И пошла от земли сила в её ладони — тёплая, медленная, как сон реки.

Нашла она тот цветок. Не потому что видела, а потому что он её позвал. Вернулась к любимому, спасла его. А наутро сказала:

«Любовь моя крепка, но долг