И как же странно — чужие люди знают о ней целые истории, а я, родная внучка, вынуждена собирать её образ по крупицам, будто он рассыпался по всей деревне, а мне осталась лишь горсть воспоминаний из детства. От этой мысли в груди застревает комок вины.

— А ты… Хорошо знаешь мою бабушку? — спрашиваю, в надежде подобрать хотя бы одну из тех крупиц, что знают другие.

Ника буквально вспыхивает от возбуждения:

— Твою бабушку тут все знают! Папа ещё до переезда о ней рассказывал. Говорил, она… ну…

— Ведьма? — подсказываю.

— Нет! — Ника резко встряхивает головой. — Папа бы так не сказал. Она… колдунья. Настоящая. Она с мёртвыми разговаривает.

Замираю.

— С мёртвыми?

— Моему папе она передала послание от покойной бабушки, — глаза Ники горят. — И сказала, что нам нужно переехать сюда. А потом — бац! — у папы появилась работа на местном предприятии. Как будто кто-то всё устроил.

Она наклоняется ко мне:

— Я думаю, бабушка что-то здесь спрятала. Может сокровище или артефакт какой. Папа молчит, но я хочу найти. Поможешь?

Ника выжидающе замирает, но, поймав мой испуганный взгляд, резко отодвигается. Она шумно откидывается на спинку дивана, сжав подлокотники.

— Сорри… Ляпнула. — Её голос становится спокойнее, медленнее. — Просто ты… другая. Я это сразу поняла.

Воздух вырывается из моих лёгких неровной струёй. Только сейчас ощущаю дрожь — мелкую, предательскую — бегущую от кончиков пальцев вглубь тела. Сбой. Тревога. Мозг выстреливает обрывками: Бабушка. Секреты. Мёртвые. Кладовая… Зеркало в темноте.

— Кажется, я сегодня что-то видела… — голос дрожит. — В зеркале. В бабушкиной кладовке, где она хранит травы и тетради.

Ника замирает, боясь спугнуть мои слова.

— Должно быть, это её рабочее зеркало, — говорит, словно размышляя вслух.

— Что это значит?

— Не знаю точно. Но может, она кого-то туда запечатала. Кого-то… плохого?

— Звучит как сказка, — намеренно делаю голос твёрже, стараясь загнать обратно подступающий страх. — Я никогда с таким не сталкивалась.

Пару минут мы сидим в тишине, и эта пауза даёт мне возможность собрать мысли. Как же мало я знаю о бабушке. Телефонные разговоры раз в месяц — да разве это замена настоящему общению? Вспоминается, как мама всегда уклончиво отвечала на мои вопросы: «Ну какая же она ведьма? Не летает же на метле!» А бабушка… Она всегда была для меня просто бабушкой — тёплой, любящей, настоящей. Теперь понимаю — все эти годы она берегла меня, ограждала от той части своей жизни, которая могла бы напугать ребёнка.

А мама… Пятнадцать лет она прожила в этой деревне. Наверняка слышала те же обидные прозвища, что и я. Были ли у неё здесь друзья? Подруги? Она никогда об этом не рассказывала. Возможно, её детство здесь было не таким уж безоблачным…

— Может, сыграем? — голос Ники вырывает меня из раздумий. Теперь он мягче, чем обычно. — Нам же не обязательно сейчас говорить о твоей бабушке или о… ну, обо всём этом. — Она чуть улыбается. — Я просто хотела подружиться.

Киваю, чувствуя, как её слова снимают напряжение. Между нами возникает странное понимание — мы обе знаем, что ещё вернёмся к этому разговору. Не сегодня. Но обязательно.

Играем, смеёмся, спорим, обвиняем друг друга в жульничестве. Временами Ника хватает меня за руку, показывая, какую кнопку нажать, — и, что странно, меня это не раздражает.

Смотрю на неё — с облезлым жёлтым лаком на ногтях, футболкой с пятнами, прядью волос, прилипшей к щеке, — и чувствую, как внутри что-то оттаивает.

Мне не нужно притворяться, быть лучше, чем я есть. Не нужно подбирать слова или париться о внешнем виде. Я просто есть — и этого оказывается достаточно.

— Ещё раунд? — спрашивает Ника, уже выбирая нового персонажа.

— Давай, — киваю. — Но если я выиграю в третий раз — ты признаешь, что я природный талант.

— Без шансов, — фыркает она. — Я просто жалела тебя. Но сейчас включаю боевой режим!

Снова смеёмся, и на время весь остальной мир — с его странностями, тайнами и тревогами — просто исчезает.

После очередной партии обе откидываемся на спинку дивана. Смотрю на часы и удивляюсь — я здесь уже несколько часов. Время пролетает незаметно, как вода сквозь пальцы.

— Мне нужно позвонить маме, — говорю, потягиваясь.

— На холм пойдёшь? — уточняет Ника.

— Ага.

— Тогда по тропинке за нашим домом. Она прямая.

Киваю, на ходу натягиваю тапочки и выхожу. Воздух тёплый, влажный, пропитанный запахом скошенной травы. Солнце светит в глаза, заставляя щуриться, от чего мышцы лица сводит.

Тропинка вьётся вверх, меж трав выше колен. Иду медленно, слушая, как хрустят под ногами камешки.

На вершине холма меня ждёт сюрприз. Лавка с деревянным навесом, похожа на остановку. Но остановка без дороги. Смешно. И странно. Этот абсурдный, но трогательный контраст кажется таким характерным для Красной Гривы.

На «остановке» уже сидит Артём.

Замедляю шаг. Он не оборачивается, продолжая листать что-то в телефоне.

Подхожу и сажусь рядом. Он отвечает кивком — скупым, без слов. Не приветствие, а просто констатация факта: да, я вижу тебя.

— Что смотришь? — спрашиваю.

— Мемы. Для стариков. — Голос ровный, без эмоций.

— Что?

Уголок его рта дёргается.

— Местные не пользуются интернетом. Я скачиваю им видосы — про рыбалку, животных. Потом показываю.

На секунду замолкаю, поражённая этой неожиданной бытовой сложностью.

— Это… благородно.

Артём пожимает плечами, словно отмахиваясь от комплимента. Пользуясь паузой, решаюсь спросить:

— Ты помнишь, как в детстве окатил меня водой?

Он резко поднимает темно-карие глаза. Взгляд — острый, колючий. Я уже начинаю жалеть о своём вопросе.

— Помню. — Он снова утыкается в телефон. — Я тебя ведьмой назвал, потому что моя мама так про вас с бабушкой говорила… Пока ей самой не пришлось к тёте Вере обратиться. К колдунье.

Повторяю про себя это слово — «колдунья». Не «ведьма».

— И что, она помогла?

Артём задерживает на мне взгляд — тяжёлый, но я встречаю его, не моргнув.

— Помогла. Но не так, как мы думали. — Он поднимается, резко убирая телефон в карман. — Хочешь что-то узнать — спроси у бабушки. Она объяснит лучше.

Не дав мне ничего сказать, Артем разворачивается и шагает прочь. Я долго смотрю ему вслед, сжимая в руках телефон. Ни извинений, ни объяснений — только эта уклончивая полуправда. «Настоящий мастер уходить от ответов», — думаю я, включая видеозвонок маме. Пальцы дрожат — то ли от злости, то ли от непонимания.

Телефон наконец ловит сигнал.

— Привет, мам!

Лицо мамы освещается улыбкой. Усталой, но искренней.

— Сашенька! Как ты там?

— Всё хорошо. Пироги, чай, забота. Как всегда. Познакомилась тут с соседкой. Её зовут Ника.

Мама напрягается.

— А она…