Шрифт:
Интервал:
Закладка:
И отвернулись они друг от друга.
И заскрипела тогда земля без влаги, иссохла вода без ветра, что гонял бы тучи, задохнулось небо без тепла, что поднимало бы к нему пар, и потускнел огонь без древа, что рождает твердыня.
И вот тогда пришла к ним девушка — не ведьма и не царица, а просто дочь своего края. И принесла она дары: земле — воду из ключа, воде — семя, что принёс ветер, ветру — тепло очага, а огню — сухую ветвь, что дала земля.
«Вы, — сказала она, — как четыре ноги у одного стола. Выдерни одну — и всё рухнет. Ваша сила — не в споре, а в хороводе. А моя сила — в том, чтобы помнить об этом и напоминать вам».
С тех пор так и живут. А люди… Мы — те, кто плетёт невидимые нити между сёстрами. Не чтобы владеть ими, а чтобы они не забывали, что одна без другой — лишь половина силы.
Вот и вся наука. Не приручать стихии, а быть им сестрой. И помнить, что в ладу даже огонь и вода — не враги, а вечные танцоры».
Сказка о Четырёх Сестрах.
— Саш? Ты как? — Голос Ники прорывается сквозь вату в ушах.
Сознание возвращается обрывками. Размытые силуэты, давящая тяжесть в висках. Галька хрустит рядом — это Артём опускается на колени.
— Воды! — его голос звучит резко, почти по-командирски.
Ника срывается с места. Её кеды шуршат по гальке, и через мгновение она уже суёт мне в руку бутылку. Пластик ледяной, будто его только что достали из морозилки.
— Чего она такая холодная? — удивляется Ника.
Видение всё ещё висит во мне тяжёлым грузом, отдаваясь эхом. Я с трудом соображаю, что лежу в тени деревьев — меня явно перетащили с солнцепёка. Глоток ледяной влаги обжигает горло, но возвращает в реальность. Мир постепенно проступает чёткими контурами. Одно ясно: это не сон. Ощущение слишком реальное, слишком въевшееся в память.
— Ну ты нас напугала! — Ника тяжело дышит, прижимая руку к груди. — Думала, у тебя тепловой удар!
Я смотрю на Артёма. На его лице тоже застывает испуг, и я замечаю, что он без своей кепки. Отпиваю ещё и понимаю: козырёк нависает над моим лбом. Её надели на меня, пока я была без сознания.
— Кажется, я и вправду перегрелась, — хриплю я, пытаясь сесть. Тело ватное, но на душе — непривычное, ясное спокойствие. Словно всё внутри перезагрузилось.
— Думаете, вода от камня остыла? — спрашиваю, сжимая бутылку.
Ника скептически смотрит на валун.
— Не может быть! Он же раскалённый.
Артём, недолго думая, подходит и касается камня. Его поза — сплошное ожидание.
— Если не двигать рукой… от него холод идёт, — произносит он, и в голосе слышится удивление.
— Что? — Ника подскакивает и прижимает к камню обе ладони. Проходит несколько секунд. — Ого! — её лицо озаряет неподдельный восторг. — Прямо как лёд!
Любопытство пересиливает. Я медленно поднимаюсь, но взгляд снова и снова уползает в чащу — туда, где в беспамятстве видела Гриву. «Скучала»? Что это значит?
Отодвинув рюкзак, прикладываю ладонь к камню. Знакомая вибрация накатывает сразу, волнами пробегая под кожей. Я закрываю глаза. А через несколько секунд сквозь неё проступает холод — ровный, глубокий, впитывающийся в кости. Открываю глаза и натыкаюсь на два пристальных взгляда. Артём и Ника следят за каждым моим движением. Это смущает, но я стараюсь не подавать вида.
— И правда холодит, — подтверждаю. — Ощущение… приятное.
— Прямо кондиционер посреди жары, — заключает Ника.
Мы разглядываем наши ладони на тёмной поверхности: жёлтый лак Ники, руки Артёма в пятнах краски, мои бледные, с тонкими пальцами. Контрастный хоровод.
Внезапно Ника накрывает своей ладонью мою. Прикосновение слишком внезапное, слишком близкое. Я чувствую, как напрягается спина.
— Ты точно в порядке? Может, домой? — её тревога искренняя, но ладонь на моей кажется чужеродным грузом.
Я мягко убираю руку, делая вид, что поправляю край футболки.
— Гораздо лучше. И кстати, спасибо за кепку. — я снимаю её, но Артём тут же останавливает:
— Оставь, пока не дойдём. Вернёшь потом.
На душе теплеет — на этот раз от его заботы, которая не требует нарушения границ.
Возвращаемся под сень деревьев. Ника с прежним энтузиазмом собирает наши припасы и устраивает новый привал, снова усаживаясь между мной и Артёмом, как связующее звено.
* * *
— Я ж тебе говорю, эта Машка на тебя пялится, пока ты не смотришь! — Ника тычет пальцем в Артёма и заливается смехом. — Все видят, как она тебя глазами ест, один ты слепой!
Артём — будто и вправду согретый её бутербродами — лишь улыбается и качает головой.
— Даже если пялится — не интересно. Она городских любит. Слышал, встречалась с кем-то оттуда.
— Но ты-то скоро сам в город уедешь! Вот она и присматривается!
Она поворачивается ко мне:
— Эй, Саш! — Её локоть бодро толкает меня в бок. — А у тебя в городе… парень есть?
Дыхание перехватывает от неожиданности.
— Нет, — выдавливаю, чувствуя, как щёки наливаются жаром. — Не до того было.
— Ага, «учеба»! — она подмигивает с видом всезнайки. — А тебя, бука, хоть кто-то интересовал, кроме красок и холста? — Она снова разворачивается к Артёму, но я чувствую в её вопросе нотку напряжения: будто спросила обо мне, чтобы перекинуть мостик к нему.
— Было дело, — произносит он на выдохе, и мы с Никой застываем в ожидании продолжения. — В прошлом году. Юля из художественной школы.
— И что, не срослось? — спрашиваю осторожно.
Артём смотрит куда-то в сторону, его лицо напряжено.
— Она… всё время пыталась что-то доказать. Всем вокруг. Хотела, чтобы мы были «идеальной парой». А мне не нужен был этот цирк. Она считала мою тишину слабостью. Мы не поняли друг друга.
Улыбка Ники тает. Она наклоняется и ободряюще толкает его плечом:
— Ну и фиг с ней! Зато ты рисуешь — огонь. Вот твоя Юля с этим не смирилась — её проблема.
Он молчит. Но уголок губ дёргается.
— Эй, погоди-ка, — продолжает Ника. — А это не та Юлька, которая дочь Петровны?
— Она, — вздыхает Артём, почему-то пряча глаза.
— Да ну! Ты с ума сошёл?
— А что такого? — вклиниваюсь я.
— Да вся семейка Екатерины Петровны — сущий кошмар всей деревни! — объясняет Ника. — Её старший сын, Матвей, вечно пьяный, а сама Петровна ходит, словно все кругом ей должны.
— Ну, Юля-то
