До двери не дохожу. Жаль, сейчас она сама еле ходит, но я знаю, что она в надёжных руках. В руках Веры Михайловны, которая ухаживает за ней каждый день. Она так же приходила и к нам после смерти отца.

И потому, когда Марк, запыхавшись, примчал с магазина и выпалил про бутылку, угодившую Вере Михайловне прямиком в кисть, во мне что-то ёкнуло и сжалось в комок. Потому что я отчётливо помню… Её суп на нашей кухне, который она варила молча, пока мама не вставала с кровати. Вспоминаю потрёпанные книги про пиратов, которые она подкидывала мне — я их обожал, а она, видимо, заметила. Хотела, чтобы я читал, а не зацикливался на своём горе. Я читал их Марку, но даже он в своем пятилетнем возрасте понимал, что папы больше нет и что добрая бабушка Вера делает так, что мама не плачет.

И теперь я ей обязан. Не из-за её колдовских штучек, а из-за этой её дурацкой, упрямой человечности, которая не дала нам тогда сломаться окончательно. А ещё… я просто боюсь. Боюсь, что если с ней что-то случится, рухнет наш последний опорный столб. И мама не выдержит.

Прохожу чуть дальше, к небольшому побеленному зданию с парой окон, наглухо заколоченных решёткой. Из-за двери уже доносится истеричный, визгливый голос Петровны, который режет слух.

— Да он на моего ребёнка с кулаками кинулся! Как зверь какой! — голос Петровны взлетает до фальцета. — Смотри, на него посмотри! Вся рожа синяя! Художник… Хулиган он, Толя!

Ей вторит хриплый и заплетающийся голос Матвея:

— Я ничё не трогал… Он первый пристал… Я просто шёл, а он…

— Молчи, Матвей! — обрывает его мать. — Толя, ты должен принять меры! Мы с покойным Пашей сколько лет… Вы же как братья были!

Я опоздал. В приёмной, на стуле у самой двери, развалился Кирилл — молодой помощник нашего участкового. Он устало смотрит куда-то в бумаги на столе и крутит ручку в ладони, в то время как Петровна и её детина не умолкают. Его взгляд задерживается на мне, и он едва заметно кивает головой — то ли как знак приветствия, то ли как предупреждение: «Хорошенького вляпался».

Если я зайду, меня сразу заметят и дядя Толя, и Петровна. Поэтому я лишь беззвучно мотаю головой Кириллу, мол, «выходи», и отхожу от двери подальше, в тень.

Через полминуты он выходит, щурясь на солнце.

— Натворил делов с утра? — спрашивает он с кривой ухмылкой, протягивая руку для привычного рукопожатия.

— Сам напросился, — бурчу, отвечая на пожатие. Его ладонь твёрдая и шершавая.

— А чего пришёл? Сдаваться? — интересуется он, доставая пачку сигарет.

— Хотел первым прийти, пожаловаться на их выходки, — киваю в сторону кабинета, откуда всё ещё доносится визгливый голос Петровны. — Матвей вчера в Веру Михайловну бутылкой швырнул. Может, и не помнит ничего, был пьяный в стельку. А теперь его мамаша на меня жалуется. Совести у людей нет.

— А тебе надо было так жёстко отвечать? — Кирилл затягивается и выпускает струйку дыма. — У парня пол-лица в синяке, и у тебя, я смотрю, костяшки содраны. Надо было сразу ко мне идти, а не самосудом заниматься.

Я смотрю на него и понимаю, как мало он ещё знает про нашу деревню и её порядки.

— Дядя Толя с её покойным мужем, с Пашкой, дружили. Как думаешь, чью сторону он примет?

— Тьфу ты, — с досадой выдыхает Кирилл и трёт переносицу. — У вас тут всё через людей решается. Кто с кем вожжался, кто кому завидует… А я тут один за законом слежу, что ли? Ладно, — он тяжело вздыхает, — сделаю что смогу. Только ты пока к ним на глаза не попадайся. Матвей этот скоро и забудет, от кого получил, а тебе руки беречь надо. Художник, — бросает он на выдохе и, развернувшись, скрывается в здании.

Я и не заметил, что всё это время рядом молча сидит Чудик, подслушивая наш разговор. Серого пса с разными глазами — одним карим, другим голубым — прозвали так ещё щенком. Он смотрит на всех пронзительно, будто видит тебя насквозь. Деревенские окрестили его Чудиком в усмешку, словно говоря: «Это не я чувствую что-то неловкое под его взглядом, а это он чудит — так смотрит, что хочется всё ему отдать». И отдают. То булку, то сосиску. Упитанный пёс наблюдает за мной своим всепонимающим взглядом.

— Прости, дружище, сегодня без вкусняшек, — я провожу рукой по его шерсти и иду прочь, с глупым чувством вины, хотя знаю — его уже наверняка с утра угостили пару-тройку раз.

Чем ближе я к дому Ники, тем сильнее ноги становятся свинцовыми. Просто знаю, что она ещё там.

Нет, я не ненавижу её. Я ненавижу то, как её имя каждый раз режет меня по живому. Все теперь только и говорят: «Саша то, Саша сё». Как будто другого Саши никогда и не было. Как будто он просто испарился, растворился в своих картинах и водке, а его имя теперь свободно — бери и пользуйся.

Сворачиваю к дому, засунув руки в карманы. Скрипит калитка. Из надстройки доносятся приглушённые голоса. Поднимаюсь по лестнице и понимаю — они меня слышат, затихают и ждут новостей. Открываю дверь, чтобы снова увидеть эту другую Сашу. Из города. С целым папой и мамой. С её чистым, ничего не ведающим именем.

— Ну что? — Ника, как всегда, первая бросается в бой.

— Сделал, что смог. Но когда пришёл, Петровна с сыном уже там вовсю представление устраивали. Кирилл говорит, поможет. — плюхаюсь на диван и замечаю, что свет не горит, а на столике догорает свеча. Её точно не было, когда я уходил.

— Колдовали? — показываю на свечу и смотрю на Нику, зная, что Саша точно не ответит. Она молчит, как всегда, и смотрит на нас с Никой по очереди своими огромными глазами цвета лесной тени, впитывая всё, что видит.

— А, это мы… Саша мне помогает кое-что найти, — Ника бросает на неё лукавый взгляд.

— Ясно. Не моё дело, — встаю, разворачиваюсь к двери, чтобы уйти. В этой атмосфере женских секретов и переглядываний я чувствую себя как на закрытой вечеринке, куда не приглашали. Лучше оставить их наедине.

— Не останешься с нами? — раздаётся тихий голос Саши.

Рука уже тянется к дверной ручке, но я замираю. От Ники я бы отмахнулся. Но Саша… промолчать перед ней как-то неловко.

— Пожалуйста, останься! Поможешь нам с… эм… — Ника смотрит на Сашу, ища поддержки.

— Мы заняты поисками куклы Ники. Она в детстве её нашла и назвала Дарой.