Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Ноги несут меня по тропинке к заросшему огороду. Друзья идут следом, но я почти не замечаю их, полностью доверившись какому-то внутреннему компасу, следую за невидимой нитью, что натягивается в груди. Тропинка петляет меж грядок, поросших сорняками, и упирается прямо в забор. Тупик.
Оборачиваюсь. На лицах Артёма и Ники — недоумение. Они смотрят то на меня, то на глухой забор, будто ожидая, что я сейчас предложу пройти сквозь него.
— Нам что, перелезать? — нарушает тишину Ника, и в её голосе слышна тень разочарования.
— Пока нет, — окидываю взглядом участок, чувствуя, как слабеет невидимая нить. — Пойдём вдоль забора, к самому углу.
На стыке с соседским участком я замираю. Ноги приросли к месту, хотя внутренний компас ясно показывает: цель где-то здесь. Чувствую, что нужно идти дальше, но тропы здесь нет — лишь сплошная стена лопухов и крапивы.
— Здесь раньше была тропинка на холм, но она давно заросла, — тихо, почти шёпотом говорит Ника позади меня. Её голос звучит так осторожно, будто она боится сбить мой «компас».
Догадка осеняет меня. Она знает эти места. А я знаю, как слушать.
— Веди, — уступаю ей дорогу.
Теперь она возглавляет наш маленький отряд, а я продолжаю мысленно твердить: «Дара, Дара, Дара». С каждым шагом вибрация под ногами становится отчётливее, земля гудит тихой, низкой нотой. И вдруг понимаю: мы выходим на ту тропу, по которой я бежала, чувствуя чьё-то незримое присутствие. Она чуть уже других и ведёт прямиком к дому моей бабушки. Слишком странное совпадение, чтобы быть просто совпадением.
— Стойте! — выдыхаю я, и голос срывается от внезапного прозрения.
Под ступнями — уже не лёгкая вибрация, а отчётливая пульсация, словно здесь бьётся подземное сердце. Мы стоим на перекрёстке, где тропа от огорода Ники встречается с дорогой к дому бабушки. И снова накатывает то же чувство — холодное, липкое ощущение пристального взгляда в спину. На том же самом месте.
— И мы не взяли лопату? Вот же! Логично же, что такую вещь закопали! — Ника с досадой хлопает себя по лбу, и этот бытовой жест кажется неуместным в наступившей тишине.
— Подожди, мы не знаем, что это, — голос звучит напряжённо, я сама слышу в нём страх. — Вдруг тут копать нельзя? Такая же вибрация была от камня…
Решение принимает Артём. Один его взгляд на нас — на моё бледное лицо, на растерянную Нику — и он всё понимает.
— Я принесу, — бросает он коротко и уже разворачивается, не задавая лишних вопросов.
На мгновение я завидую его простоте. Есть проблема — есть действие. А у меня есть только сомнения и невидимая нить, которая может порваться в любой миг.
Нервозность Ники становится почти осязаемой. Она не ждёт — она боится. Боится подтверждения, боится снова встретиться с тем, что нашла в детстве.
— Ты… чувствуешь что-нибудь? — спрашиваю, чтобы вытащить её из омута собственных мыслей, дать ей точку опоры. — Встань сюда. Попробуй.
Она встаёт на моё место, замирает, закрывает глаза, вслушиваясь в себя. Секунда, другая…
— Нет, ничего, — открывает глаза, и в них разочарование. — Обычная земля.
— Может, это и к лучшему. — Я знала, что ничего не выйдет. Главное — получилось отвлечь её, переключить с паники на попытку. Хотя гнетущее чувство от этого не становится меньше.
Стою в центре невидимого круга, наэлектризованная тишиной. Чувствую себя живым миноискателем, который содрогается, натыкаясь на невидимую, запретную мистику. Только вот я не ищу — кажется, меня ведут к ответам. И один ответ ждёт под ногами.
Не успеваю мысленно подготовиться, как Артём уже возвращается, тяжёлая лопата уверенно лежит на его плече. Я отступаю на шаг, освобождая ему место и стальное лезвие с глухим, решительным стуком вонзается в сухую землю. По спине пробегает волна леденящего предчувствия.
Он копает с привычной, почти профессиональной сноровкой, будто делал это сотни раз. Лопата послушно погружается в грунт, пласты земли аккуратно обваливаются в сторону. Всего несколько уверенных движений — и перед нами зияет уже глубокая яма, пахнущая сыростью и чем-то древним. Уже через несколько минут, лезвие с глухим, приглушённым стуком упирается во что-то мягкое, податливое.
— Стой! Я что-то вижу! — пронзительно, на высокой ноте взвизгивает Ника, вцепляясь мне в руку.
И я вижу. Среди тёмной, сырой земли — клочок белой ткани. Удивительно чистый, неестественно яркий, словно его не просто закопали, а законсервировали во времени. Никто не решается сделать первое движение. Я опускаюсь на корточки перед ямой. Вибрация, что раньше пульсировала где-то в глубине, теперь бьёт прямо в ладони, в виски — частыми, нарастающими, почти паническими волнами. Всё исходит от этого свёртка.
Преодолевая внутренний барьер, осторожно, всего двумя пальцами, поддеваю край ткани. Рыхлая земля осыпается, обнажая тёмный, чёткий контур чего-то, туго завёрнутого в саван. Я беру свёрток в руки — он неестественно лёгкий, и холодный, как камень, пролежавший в тени. Медленно, почти ритуально, начинаю разворачивать его. Ника и Артём замирают рядом, кажется, даже сердцебиение у них затихло. Это Дара.
Деревянная кукла, вся в потёртостях и следах былых красок. На ней белый сарафанчик. Её ручки и ножки тёмные, словно их опалило огнём. Но лицо… Оно заставляет кровь стынуть в жилах. Глаза-бусины не просто пустые — они втягивают в себя взгляд, как дыры в иной, чуждый мир. Неужели эта жуткая вещица действительно могла стать лучшей подругой маленькой девочке? Ника непроизвольно обхватывает себя за плечи, отшатываясь, её лицо бледнеет. И не только от ветра. А меня не покидает леденящее чувство чужого, пристального взгляда, став лишь острее.
— И что будете с этим делать? — Нарушает тишину Артём. В его голосе нет ни удивления, ни страха. Словно находка проклятых кукол — обычное для него дело. Ника же, напротив, шокирована и напугана до дрожи. Решение приходит мгновенно и кажется единственно верным.
— Я заберу её. Потом с бабушкой решим. Не думаю, что такую вещь стоит тебе возвращать.
Ника молча кивает, и во взгляде читается явное облегчение. Я снова заворачиваю Дару в ткань, плотно, словно пеленаю младенца, и убираю на самое дно рюкзака. Тяжесть находки кажется несоразмерной — куда больше её настоящего
