Ты и сама действуешь за их спинами — в голове звучит спокойный, мелодичный голос Дары. Меня пронзает её правда. Она права. Я ведь тоже скрываю от бабушки куклу. И даже Нике только что соврала.

— Прости, — выдыхаю я, и напряжение немного спадает.

— И ты меня, — сразу же отзывается Ника, отводя взгляд к своим кедам. — Я не думала, что тебя это может задеть. Давай просто сходим к моей бабушке? Без всяких… ожиданий.

Вместо ответа я продолжаю идти, и Ника, поняв всё без слов, шагает рядом. Чтобы разрядить обстановку, она начинает показывать на дома и палисадники.

— Смотри, у тёти Кати всегда такие розы шикарные! А вон у дяди Коли за забором все в подсолнухах, он их на масло растит.

Когда мы сворачиваем на Кузнечную, последнюю улицу деревни, картина резко меняется. Если на нашей царит уют и порядок — аккуратные ставни, пахнет свежескошенной травой, — то здесь, на Кузнечной, попадаешь в другое место. Чем дальше углубляемся, тем сильнее ветшают дома. Заборы кривятся, палисадники зарастают лопухом и крапивой, а с крыш свисает мох.

— А вон там дом Петровны, — Ника понижает голос и кивает на один из самых заброшенных участков в конце улицы. Старый, почерневший от времени дом с заколоченным окном. На покосившейся скамейке у калитки сидит худенький светловолосый мальчик лет десяти и бьёт палкой по высокой сухой траве.

— Это Максимка, младший сын Петровны. Он вроде ничего, не то что старший. С Марком, братом Артёма, дружит. Правда, очень тихий, в отличие от вечно кричащей матери.

— В нём течёт кровь того колдуна! Я чую! — голос Дары врезается в сознание, острый и ядовитый, по моим рукам бежит дрожь. От её ярости и своей физической реакции у меня перехватывает дыхание

— А их отец, Павел… — голос срывается, пропитанный чужимми эмоциями, и я с силой сглатываю, пытаясь вернуть ему контроль. — Он был колдуном?

Ника хмурится, на мгновение задумавшись.

— Хм… Я о таком не слышала. Да и вообще не думала, что тут были колдуны, только ведьмы. — Она пожимает плечами. — Нужно спросить у Артёма или твоей бабушки.

— Спроси-спроси, — голос в голове становится тише, но в нём появляются опасные, шелестящие нотки. — Только это был не отец. Дед или прадед… Кровь не врёт.

Когда мы выходим из деревни в сторону кладбища, меня поражает обилие полевых цветов. Жёлтые одуванчики мгновенно завладевают вниманием Ники, а мой взгляд цепляется за маки, что горстями разбросаны справа по полю. Они горят, как крошечные кровавые огоньки. Их молчаливую красоту нарушает лишь навязчивое, громкое стрекотание сверчков.

Пройдя сквозь небольшую берёзовую рощу, мы выходим на широкую тропинку, где уже виднеются кресты. Не могу пройти мимо самой первой могилы.

Памятник без фото, настолько древний, будто он пророс здесь вместе с деревьями. Надпись почти стёрлась, но я знала её наизусть: Посвящено Еремею и Красной Гриве.

Перед ним я вспоминаю детство. Тогда истории бабушки о Красной Гриве были нашим сокровенным секретом. Я представляла огненную кобылу и доброго конюха персонажами из волшебной книги, доступной только нам двоим, и гордилась этим знанием.

Всё изменилось, когда бабушка впервые привела меня сюда. Я увидела свежие цветы у подножия, ухоженный камень, незаросшую мхом надпись — и поняла. Эти легенды знают все. Их передают из уст в уста, помнят и чтят. Моё детское тайное знание стало общим достоянием, и я почувствовала странную смесь разочарования и гордости. Разочарования — потому что наша с бабушкой тайна перестала быть только нашей. Гордости — потому что стала частью чего-то большего.

Казалось бы, такое место должно быть сокрыто, как нечто сакральное. Но здесь, под открытым небом, история Еремея и Красной Гривы живёт, становясь мостом между сказкой и реальностью. В сказки перестаёшь верить, взрослея. Но когда видишь могилу их героев, понимаешь — всё это было правдой. Хотя бы отчасти.

Ника встаёт рядом и касается рукой памятника.

— Приятно, что о них не забывают. Как думаешь, у неё действительно была такая яркая грива?

Вспоминаю своё первое и единственное видение:

— Была. Алой, как те маки у дороги. Она светилась на солнце.

— Жаль, я никогда не видела…

— Может, и увидишь, — и я почти верю, что это возможно.

Направляемся ко входу, но Дара снова возникает в сознании:

— Если собираешься заходить, оставь меня снаружи.

Поняв, что ничего не могу спросить вслух, я на ходу сбрасываю рюкзак у каменной ограды — пусть подождет здесь. И, лишь избавившись от этой ноши, направляюсь вслед за Никой.

— Спасибо, — звучит в голове. Молча киваю.

Медленно идём по кладбищу, сквозь настоящий лес памяти. Могилы — как страницы разной сохранности: одни ухоженные, с яркими цветами, другие — заброшенные, с покосившимися крестами, почти поглощённые крапивой. Воздух застыл, пахнет свежей землёй и сладковатым ароматом увядающих цветов.

Подходим к самому дальнему краю, где покоится бабушка Ники. Намеренно замедляю шаг, давая ей пространство. Она останавливается у знакомого кованого креста с фотографией — родители явно постарались, место выделяется ухоженностью и любовью. У подножия свежие незабудки и ромашки, вероятно, от папы.

Подхожу ближе, стараясь ступать тише, и слышу, как Ника прерывисто вздыхает, сдерживая слёзы. Остаюсь в стороне, прислонившись к стволу старой берёзы, позволяя горю выйти наружу.

Краем глаза замечаю движение. По центральной аллейке медленно идёт одинокая фигура. На другом конце кладбища, метрах в двадцати, застыла пара средних лет. Кроме нас, больше никого. Тишина абсолютная, даже сверчки смолкли, затаившись в траве.

Приближающаяся фигура кажется до боли знакомой. Это бабушка, что приходила к нам в гости на чай. Седые волосы аккуратно собраны в пучок, тёплая, чуть лукавая улыбка. Она и сейчас улыбается мне, приближаясь в простой чёрной кофте и свободных брюках. Машинально улыбаюсь в ответ и машу рукой, хотя имени её, к стыду, не помню.

Ника поворачивается ко мне, её лицо размыто слезами, но на нём — недоумение.

— Ты чего это радуешься, будто мы на дне рождения, а не на кладбище? — голос дрожит.

— Ой, прости, — спохватываюсь, осознав неуместность улыбки. — Я просто… знакомую увидела.

— Какую знакомую? Тут кроме этих дяди с тётей никого нет. Она беспокойно озирается, её взгляд скользит по далёкой паре.

— Вон, — едва заметно указываю подбородком в сторону бабушки, которая останавливается за невысоким ограждением, в паре метров от нас.

— Саш… — Ника произносит моё имя шёпотом, полным ужаса, её глаза округляются. — Тут никого нет.

Смотрю на знакомую фигуру, затем на Нику, и наконец мой взгляд падает на фотографию на кресте за её спиной. Ледяная волна накатывает