Только я собралась умыться, как её голос снова заставляет меня вздрогнуть.

— М-м-м, а здесь хорошо…

Значит, теперь у меня не остаётся личного пространства даже в бане.

— Что хорошего? — бормочу я, выливая из ковша чуть тёплую воду в таз.

— А ты не чувствуешь? — Дара медленно обводит взглядом стены и останавливается на печи. — Баня — место, где смывают не только грязь, но и сглаз, и тоску. Твоя бабушка, видно, давно не чистила её как следует. Можно, я побуду тут?

Она лишь делает вид, что спрашивает, потому что уже усаживается на полоке, будто её давно пригласили.

Пока я умываюсь и чищу зубы, в голове назойливо крутится один вопрос: как переодеться, если она не сводит с меня глаз? Мои мысли, кажется, для неё — открытая книга; я чувствую, как её взгляд становится тяжелым и изучающим. Мы застываем, уставившись друг на друга, в звенящей, неловкой тишине.

— Мне что, отвернуться? — наконец нарушает тишину Дара.

— Будь добра, — выдавливаю я, пытаясь скрыть смущение под маской иронии.

Она наклоняет голову, словно столкнулась с какой-то непостижимой человеческой глупостью, но всё же разворачивается к стене. Привычным, быстрым движением стягиваю с себя пижаму, натягиваю свободные джинсовые шорты и тёмно-зелёную майку. Приём, отточенный в школьной раздевалке перед физрой, — чтобы лишний раз не приковывать внимание к родимому пятну. Повязываю на шею любимый чокер и собираю волосы в небрежный пучок, выпуская чёлку.

— Готово, — бросаю через плечо и толкаю дверь, но она мгновенно оказывается передо мной, преграждая путь. Дара стоит так близко, что я различаю каждую прожилку на её коже у глаз, каждую трещинку на каменных губах. Её бездонные, лишённые зрачков глаза с жадным любопытством изучают моё лицо, словно пытаясь прочесть под кожей. В звенящей тишине она кажется не просто странной — она источает опасность. Словно может испепелить на месте за одну лишь мысль о сопротивлении.

— Ты очень похожа на Анну, — наконец выдыхает она и, выдержав паузу, медленно отходит в сторону, освобождая дорогу.

Эти слова повисают в сознании, настойчиво повторяясь с каждым шагом, пока я возвращаюсь в комнату. Что она имела в виду? Это одобрение? Угроза? Или что-то третье, куда более страшное?

Ответа нет. Молча беру рюкзак с куклой и дневником, сую внутрь полотенце и выхожу из дома. В голове, в такт шагу, стучит один и тот же вопрос: это моё желание — быть с ней? Или она сама вкладывает в меня это чувство привычности и покоя?

Пока мы идём через двор к калитке, я замечаю на старой скамейке у забора дядю Ваню. Он уже привычно кивает мне в знак приветствия, и я в ответ, но вдруг замечаю: его взгляд упорно скользит чуть правее меня, туда, где движется невидимая для обычных глаз Дара. Неужели он её видит?

— Можешь быть поаккуратнее? — бросаю я в пространство, не поворачивая головы.

Она молча следует за мной, пока мы не выходим на тропу, что ведёт к реке. И в этой новой тишине, под сенью деревьев, раздаётся её голос, от которого кровь стынет в жилах:

— Ты что, не видишь? Он же мёртвый.

* * *

Тропинка к реке — самая красивая в округе, вся утопающая в полевых колокольчиках, ромашках и диких лилиях. Воздух гудит от пчел, а солнечные лучи, пробиваясь сквозь листву, рисуют на земле кружевные тени. Природа здесь так прекрасна, что у иного человека дух захватило бы, а я не могу ею насладиться — меня окутывает леденящий страх, идущий от осознания.

Теперь всё сходится. Дом дяди Вани. Почему он всегда был таким пустым, почему ставни были закрыты, а во дворе — тишина. Он сидел на своей скамейке изо дня в день, и никто, кроме меня и бабушки не замечал его. Значит, я и раньше их видела? Задолго до Дары? Моя «особенность» дремала во мне, а теперь проснулась — и привела меня к кукле, к ней.

Дара не шагает, а плывёт за мной, словно тень, и мой страх — её пища. Он накатывает волной, едва в памяти всплывает образ дяди Вани, и отступает, будто она выпивает его за моей спиной. Я чувствую это физически — словно невидимые пальцы сжимают горло, и я не в силах сопротивляться. Но вместе со страхом уходит и привычная неуверенность, сомнения, оставляя лишь странную, звонкую ясность. С ней я чувствую себя не ущербной внучкой, которая ничего не смыслит в родовом даре, а… на своём месте. Сильной. Собравшись с духом, я наконец задаю вопрос, который жжёт мне губы:

— Ты провоцируешь мой страх, чтобы питаться им?

Я не останавливаюсь и не смотрю на неё — в этом нет нужды, когда её присутствие ясно ощущается за спиной: холодный след и чувство, что за тобой наблюдает голодный зверь. Она улыбается, я это знаю, и эта улыбка обжигает затылок.

— Не совсем. Ты как нержавеющий родник. Сама производишь столько вкусного… Копишь это в себе, будто специально для меня, — её голос звучит сладко, почти ласково, но в этой сладости тонет что-то острое и ядовитое.

— То есть… — я хмурюсь, переступая через корень старого дуба, — если я буду их выплёскивать, ты не будешь ими питаться?

— О, не волнуйся, я поймаю их в воздухе! Ха-ха! — Её смех — звон разбитого стекла. — Я не провоцирую тебя, Саша. Честное слово.

— А я могу тебе верить? — спрашиваю, и в груди что-то сжимается, смесь страха и опьяняющего ощущения мощи, которое приходит только с ней.

— Да, — отвечает она с такой искренней простотой, что во мне вопреки всему возникает слабый, тёплый всплеск надежды. Я хочу верить. Или она снова управляет мной? В голове проносится мысль: «Может, все-таки рассказать бабушке?»

— Эй! Не глупи, — тут же отзывается Дара, и я понимаю, что даже мысли теперь принадлежат не только мне. Это начинает раздражать, как навязчивая мушка, которую невозможно отогнать.

— А я не только твои мысли могу чувствовать, но и других людей, — поясняет она с самодовольным смешком, который отзывается эхом в моей голове. — Заглядывать в голову — ужааасно интересно.

Тропинка выводит нас к берегу реки, где на песчаной отмели собралась небольшая группа людей. Вода искрится на солнце, воздух наполнен смехом и весёлыми криками. Вдалеке — знакомые силуэты Ники и Артёма, и я направляюсь к ним. Ника машет рукой, её лицо озарено улыбкой, а волосы светлыми прядями прилипли к щекам. Дара, к моему облегчению, вновь становится невидимой, растворяясь в воздухе, словно утренний туман. Но в