Шрифт:
Интервал:
Закладка:
Пауза повисает в воздухе, наполненном ароматами трав. Её пальцы мягко проводят по бархатистому листку мяты.
— А почему ты спрашиваешь, внучка? Тебе… что-то привиделось? Или почувствовалось? — её голос звучит мягко, без давления, но я ловлю себя на том, что замираю, как на мушке.
Кровь стучит в висках. Она знает? Чувствует? История с бабушкой Валей так и просится с языка, но я сжимаю зубы. Сказать — значит выдать Дару. А я не готова к этому разговору. Пока не готова.
— Нет, просто… задумалась, — бормочу я, опуская взгляд в свою кружку. — После разговора с Никой. Ей так много о тебе рассказывали, а я… я почти ничего не знаю.
Бабушка внимательно смотрит на меня ещё несколько секунд, а потом её лицо озаряется тёплой, немного грустной улыбкой.
— Я от тебя ничего не скрываю, — словно намеками начинает она, перебирая сухие стебли. — Если у тебя конкретные вопросы есть — задавай. Раз спрашиваешь, значит, время пришло узнать.
Конкретные вопросы… Они есть, их целый рой. «А что значит “творение Огня Сварога”? А ты знаешь ведьму Анну? А у Петровны отец был колдуном?» Но каждый, абсолютно каждый из них тянет за собой невидимую ниточку к Даре. Спроси о чём угодно — разговор неминуемо упрётся в неё, в куклу, спрятанную под кроватью. И потому губы смыкаются в упрямую линию. Лучше уж показаться просто задумчивой, чем вывалить эту гору подозрений и страхов.
Она возвращается к своим травам, а я остаюсь сидеть с комом в горле и тайной под сердцем. Быть примерной внучкой оказалось куда сложнее, чем я думала.
Едва за стеной затихают бабушкины шаги, воздух в комнате сгущается, и из-под кровати возникает Дара. Ни слова не говоря, она замирает передо мной, и под её пристальным взглядом тревожные мысли начинают таять, уступая место неестественной, пугающей лёгкости.
— Завтра повеселимся? — её губы изгибаются в торжествующей улыбке. Она ликует — не выдали, земные приключения продолжатся.
А я… и сама не могу объяснить, почему меня тянет к её обществу. Мы вместе всего день, но ощущение, что её безмолвная тень всегда была рядом, становится всё навязчивее. Думать об этом странно, а чувствовать — пугающе естественно.
— Даже не знаю, чего ждать. Я на Купалу никогда не ходила.
— А вот и зря! — её шепот плывёт в темноте, обволакивая сознание. — В эту ночь и простые смертные могут увидеть то, что обычно скрыто: и лесную нечисть, и бесов, что прячутся за человеческими спинами. А наблюдать за их ужасом — такое наслаждение…
— Постой. Значит, и тебя кто-то может увидеть?
— Конечно! Быть невидимкой скучно. Я мечтаю, чтобы на меня наконец уставился обычный смертный.
— Но тебя могут заметить Ника… или бабушка, — холодная волна страха накатывает изнутри.
— О, я буду осторожна. Но есть тут пара людей, которым просто необходимо моё посещение. Причём в самом… пугающем обличье, — её улыбка становится острой, как отточенный клинок, а глаза вспыхивают во тьме двумя угольками.
— Хочешь явиться Матвею с Петровной?
В ответ — лишь беззвучный кивок. Дара начинает кружить в призрачном танце, будто дирижируя самой тишиной. Смотрю на неё, и внутри поднимается гремучая смесь восторга и ужаса. Она предлагает месть, о которой я боялась даже мечтать. И самое страшное — я чувствую, как на губах проступает ответная улыбка.
Глава 12. Ступенька в пропасть
Всю ночь, раз за разом, я вырываюсь из сна в холодном поту, пальцы судорожно вцепляются в подушку. Сны наполняются тягучими, как дёготь, видениями: вот пляшущие у костра деревенские, вот Дара с её жуткой, застывшей улыбкой, мелькающая между деревьями и сеющая панику. Вот бабушка, с лицом, окаменевшим от горя, указывает на дверь. Вот Артём и Ника — их глаза полны презрения, а руки толкают меня в костёр. И я горю, растворяюсь в ослепительном жаре, а монотонный гул молитв заглушает мой крик, пока от меня не остаётся лишь горстка пепла.
Утро приходит поздно и неласково. Петухов проспала, и будит меня лишь стук кастрюль с кухни, да аромат пшённой каши. Этот простой, земной запах приносит щемящее облегчение: здесь, наяву, меня ещё любят. Дару не слышу, но ощущаю её присутствие где-то рядом, как лёгкий холодок за спиной. На всякий случай запускаю руку под кровать — да, рюкзак с куклой на месте.
На кухне бабушка встречает меня сияющей улыбкой, словно и не было вчерашних тяжёлых разговоров.
— Аппетит разыгрался? — довольно замечает она, ставя передо мной тарелку с дымящейся кашей.
Я набрасываюсь на еду с волчьим голодом, пытаясь заглушить въевшийся в кожу ночной страх.
— Сегодня Аграфена Купальница, — поясняет бабушка, раскладывая кашу по контейнерам. — Нужно кашей угощать тех, кто сам сварить не может. Отнесу тёте Лене, да и другим, кому тяжело. Пока меня не будет, сбегай на речку, искупайся. Вода сегодня целебная. Позови кого, только поторопись, пока солнце не начало палить.
— Хорошо, бабуль, — соглашаюсь я. Искупаться в такую жару — отличная идея, да и с Никой повеселее.
Лишь убедившись, что бабушка скрылась за поворотом, возвращаюсь в комнату.
— Дара?
— Я здесь, — голос раздаётся прямо у уха, заставляя меня вздрогнуть. Она стоит, прислонившись к косяку, с довольной ухмылкой. — Значит, на речку?
— Ага — пытаюсь отразить её ухмылку, но получается неуверенно.
— Только без лишних глаз. Пойдём вдвоём.
Улыбка сползает с моего лица.
— Ники сейчас дома нет. Её отец уже отправил на реку.
— Откуда знаешь? — не могу скрыть удивления.
— Я стала сильнее, благодаря тебе, — Дара буквально излучает гордость. — Теперь я могу отходить дальше от куклы. Первым делом проверила, кто где находится. Ника уже на берегу. Так что, если хочешь с ней пересечься — пора. Сейчас же.
— Подожди, я даже не умылась!
— Умоешься в реке! — фыркает она, будто это самая разумная вещь на свете.
— Мне нужно хотя бы почистить зубы и причесаться, Дара.
Она с преувеличенной покорностью плюхается на кровать, давая понять, что будет ждать. Качаю головой, невольно усмехаясь её выходкам,
