Закатила глаза, складывая руки на груди. Но сердцеско забилось от осознания, что этот мужчина тогда оценил мое платье.

— Пункт третий: «Попроси у него книгу из его дорожной библиотеки.» Он считает, что большинство людей сейчас не читает ничего серьезнее соцсетей. Интерес к его книгам — это прямой удар в его интеллектуальное холодное сердце.

Она захлопнула блокнот и посмотрела на меня с видом полководца перед решающей битвой.

— Ну что? Пари принято?

Я посмотрела на свои руки, в окно, где проносились унылые пригородные пейзажи. Я чувствовала себя жалкой и одновременно… заинтригованной.

А что, если…?

Что я теряю, кроме остатков своего и так растоптанного самоуважения?

— Принято, — выдохнула я, и Кира издала победный визг.

Ночь я почти не спала, ворочаясь и прокручивая в голове унизительные сценарии провала.

Но сейчас, стоя с бумажным стаканчиком в руках из вагона-ресторана — я чувствовала только ледяной ужас.

Мои ладони вспотели.

План Киры был прост: мне нужно дождаться, когда он пойдет по коридору на утренний обход, и «не удержать равновесие».

Просто. Также просто, как зарезать себя тупой ложкой.

Я простояла там, делая вид, что рассматриваю пейзаж, минут двадцать.

И вот он. Дверь его купе-кабинета открылась, и Калеб вышел в коридор.

С аккуратно подстриженной бородой, в идеально выглаженной белоснежной рубашке, пиджаке и белых же брюках. Он выглядел так, будто сошел со страниц журнала — собранный, уверенный, излучающий спокойную силу.

И он шел прямо на меня.

Сердце ухнуло куда-то в район пяток.

«Сейчас. Или никогда. Давай, Аника!»

Он был уже в паре метров, смотря в какие-то документы, когда я, сделав глубокий вдох, картинно споткнулась, качнувшись в его сторону. Я зажмурилась. Горячая жидкость обожгла мне пальцы, а стаканчик выскользнул из руки.

Секунда тишины.

Я медленно открыла глаза. Прямо на белоснежной ткани его рубашки, в районе живота и груди, расплывалось огромное, уродливое кофейное пятно.

Но самое ужасное — кофе попало и на бумаги!

Стаканчик валялся у его ног.

Я подняла на него взгляд, готовая к худшему. К ледяной ярости, к приказу убираться с его поезда, к чему угодно.

Но он не злился.

Калеб посмотрел на огромное пятно на своей рубашке, а потом перевел взгляд на меня. И в его серых глазах плясали смешинки. Уголки его губ едва заметно дрогнули, сдерживая усмешку. Щеки мои вспыхнули пожаром.

— Простите… я… поезд так… качнуло… — пролепетала я, чувствуя себя самой жалкой актрисой в мире.

— Бывает, — его голос был низким и ровным, но в нем звучала насмешка.

Его взгляд скользнул по моему лицу, задержался на губах, а потом снова впился в глаза, проникая, казалось бы, в самую душу. Весь мир сузился до этого узкого коридора и его взгляда.

Калеб сделал полшага ко мне, сокращая и без того ничтожное расстояние.

Я перестала дышать.

Мужчина чуть наклонил голову, и его голос, ставший тише и интимнее, ударил по моим нервам, как разряд тока.

— Надеюсь, у вас есть способ исправить эту ситуацию, Аника. — Он сделал паузу, наблюдая, как я тону в его глазах.

Глава 3

Аника. Последствия бывают… приятными

Его слова повисли в оглушающей тишине узкого коридора. Мой мозг отчаянно пытался найти ответ, что сказать, но все мыслительные процессы были парализованы.

Я могла лишь смотреть в его глаза и чувствовать, как по моим щекам расползается смущенный румянец.

Что Калеб имел в виду? Исправить ситуацию… Какую?

Ту, в которой я, взрослая двадцатишестилетняя женщина, выгляжу как нашкодивший подросток?

Или ту, в которой он стоит передо мной, а я готова провалиться сквозь пол вагона от смеси стыда и совершенно неуместного, дикого восторга?

— Я… я… простите, пожалуйста, Калеб… Владимирович, — язык заплетался, имя-отчество прозвучали нелепо и неуместно. — Я не хотела, честное слово, просто… Вагон… он…

Я замолчала, потому что мой лепет звучал жалко даже для моих собственных ушей.

Калеб не ответил. Просто смотрел на меня. А потом, не говоря ни слова, слегка кивнул головой в сторону своего купе, которое было в паре шагов позади него.

Это было беззвучное приглашение.

И мои ноги, будто не принадлежа мне, сами сделали шаг, потом еще один.

Дверь его купе была открыта. Я вошла внутрь, застыв посреди небольшого пространства, не зная, куда себя деть.

Калеб вошел следом и закрыл дверь. Тихий, но отчетливый щелчок замка прозвучал в тишине как выстрел.

Мы были одни. Взаперти.

Мамочки…

Я стояла спиной к нему и не смела обернуться. Слышала его ровное дыхание за спиной. По шороху поняла, когда он снял с фуражку и положил ее на стол.

Шелест ткани — это он снимал форменный белоснежный пиджак. Я зажмурилась, но перед глазами все равно стояла картина, которая я никогда не видела лично: обнаженные широкие плечи, сильные руки…

Но вот, Калеб обошел меня и встал лицом к лицу, у зеркала, висевшего на стене. Теперь я была вынуждена смотреть на него. И он это знал.

Медленно, не отводя от моего отражения в зеркале своих пронзительных глаз, он поднес руки к вороту испачканной рубашки. Его пальцы были длинными, уверенными. Они легко справились с верхней пуговицей, потом со второй. Движения были неторопливыми, почти ленивыми, и от этой медлительности у меня перехватило дыхание.

Он… Он делал это специально!

Калеб видел в зеркале мои расширенные зрачки, видел, как я закусила губу, как судорожно сглотнула. И это придавало ему будто бы еще большей уверенности.

Третья пуговица. Рубашка начала расходиться, открывая вид на полоску загорелой кожи у основания шеи. Я увидела его ключицы — резкие, мужские.

Увидела, как под кожей перекатываются мышцы, когда он двинул плечом. Мой взгляд невольно скользнул ниже.

Четвертая пуговица. На его груди показались темные волосы — не густые, но создающие невероятно волнующий контраст с белой тканью.

Я чувствовала, как кровь приливает к лицу, к ушам, к кончикам пальцев. Внизу живота зародился тяжелый, тягучий жар.

Я пялилась. Пялилась как нимфоманка!

Бесстыдно, голодно, как не позволяла себе смотреть ни на одного мужчину в своей жизни.

Пятая пуговица. Он расстегнул рубашку до середины живота. Я увидела рельеф его пресса — не кубики бодибилдера, а плоские, твердые мышцы мужчины, который находится в прекрасной физической форме.

Узкая дорожка волос терялась где-то ниже, под пряжкой ремня. Моя фантазия была достаточно разогрета всем этим… действием, чтобы представить, что могут скрывать под собой эти белоснежные брюки.

Сглотнула.

Ой,