Все вопросы и сомнения испарились в одну секунду, когда глубокой ночью, совершая последний обход, я проходил мимо ее купе. Дверь была приоткрыта. И изнутри доносился тихий, сдавленный плач.

Все внутри меня оборвалось. Будто из груди вырвали сердце.

Первым инстинктивным желанием было ворваться внутрь, прижать Анику к себе, защитить от всего мира, от той боли, что заставляла ее так горько плакать. Я уже взялся за ручку двери, но замер, услышав ее голос, срывающийся, надломленный. Аника говорила по телефону.

— Кир, я думала, что смогу… я правда думала… но он так на меня смотрит… А что, если все это несерьезно? Если он просто развлекается со мной, как… как Денис? Мы же с ним вместе были четыре года, я даже подумать не могла, что он на самом деле так обо мне думает. Вот твой отец на меня так смотрит… а я… — ее голос сорвался на всхлип, — а я все равно слышу в голове голос Дениса, который говорит, что я жирная и никому не нужная…

Каждое ее слово было ударом раскаленного железа по моей душе. Я стоял в темном коридоре, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Ярость. Холодная, черная, первобытная ярость поднялась из самых глубин моего существа.

Дикая злость на этого ублюдка Дениса, которого я никогда не видел, но уже ненавидел всем сердцем. Злость на себя, за то, что моя игра, мое соблазнение, причиняли ей такую боль, будили ее старых демонов.

Игра окончена.

То, что начиналось как развлечение, как способ разогнать скуку, как искренний интерес, стало теперь моей миссией. Моей личной битвой.

Я больше не буду подыгрывать. Стану ее защитником. Я выжгу из ее головы голос бывшего. Я докажу ей, что она — самая прекрасная и желанная женщина на свете.

И что мне, Калебу Морозову, она, Аника, нужна именно такой. Со всеми ее изгибами, со всеми ее страхами. Все мои вопросы о «серьезности» отпали в тот миг, когда я почувствовал, как в груди образовался камень от ее слез.

На следующее утро я сам сварил кофе. Не был уверен, что она его любит, но по мне — так это был отличный предлог.

Я вошел в ее купе без стука. Аника спала, и из-под одеяла торчала лишь макушка с растрепанными темными волосами. Картина была настолько трогательной, что у меня перехватило дыхание.

Я тихо подошел и опустился на край ее койки, поставив чашку на столик. От моего движения Аника зашевелилась, и из-под одеяла показалось сонное, опухшее от слез лицо. Она непонимающе моргнула, фокусируя на мне взгляд.

— Что… что вы тут делаете? — ее голос был сонным и хриплым.

— Разве не видно, Аника? — я позволил себе легкую улыбку. — Я принес вам кофе.

Она медленно села, вся красная от смущения, инстинктивно прижимая одеяло к своей объемной груди. И только тут я понял свою ошибку.

На ней была лишь тонкая шелковая бежевая маечка на бретельках с таким глубоким вырезом, что мое сердце пропустило удар. Ее гладкие, округлые плечи были обнажены. Она потянулась за чашкой, и одеяло соскользнуло, открывая вид на ее ноги.

Длинные, с соблазнительными изгибами бедер. Я едва не застонал, осознав, что на ней, кроме этой маечки, лишь крошечные белые атласные шортики, едва прикрывающие ее упругие ягодицы.

— Спасибо… — пробормотала она, делая глоток. — Калеб? Вы… вы меня слышите?

Я не слышал. Я смотрел. И да, бесстыдно тонул при виде ее обнаженной кожи, при виде изгиба ее шеи, в ложбинке между грудей, которая была так близко. Весь мой план, вся моя забота и нежность рушились под натиском животного желания.

— Калеб? — повторила Аника громче.

Я тряхнул головой, возвращаясь в реальность.

Но… сорвался.

В одно мгновение я забрал у нее чашку, поставил ее на стол, а в следующее — уже обхватил ее за талию и повалил обратно на постель.

Аника ахнула, когда я навис над ней, упираясь руками по обе стороны от ее головы. Мое колено властно втиснулось между ее бедер, разводя их.

— Слышу, — прорычал я, глядя в ее испуганные, широко распахнутые глаза. — Слышу, Аника. И вижу. И это сводит меня с ума. Ты хоть представляешь, как тяжело просто смотреть на тебя? Как мне хочется касаться тебя… вот так…

Я провел тыльной стороной ладони по ее щеке, шее, вниз, к ключице. Ее кожа была как бархат.

— … И вот так…

Моя вторая рука легла на ее бедро, медленно поползла вверх по атласной ткани шортиков, к самой границе, где начиналась нежная кожа.

— … И даже… даже вот так…

Я чуть подался вперед, и мои пальцы, преодолев тонкую преграду ткани, коснулись ее, там, между ног. Аника была уже влажной. Она выгнулась подо мной, из ее горла вырвался сдавленный стон, который был для меня как самая сладкая музыка.

В этот момент рация на моем поясе оглушительно затрещала:

— Второй, первому! Срочно к машинисту!

Я застонал от досады. Тяжело дышал, упиваясь запахом Аники, ее покорностью в моих руках. Я наклонился и впился губами в ее шею, оставляя влажный, горячий поцелуй.

— Это еще не конец, — прошептал я.

Я поднялся, бросив на нее последний взгляд. Растрепанная, раскрасневшаяся, с приоткрытыми губами, она лежала на своей постели, и эта картина навсегда врезалась в мою память.

Я развернулся и вышел, направляясь туда, куда звал меня долг, но каждая клетка моего тела кричала о том, что я хочу вернуться и закончить начатое.

Глава 10

Аника. Инструкция больше… Не нужна?

Стоя перед зеркалом, я разглаживая на себе мягкий бежевый кашемир платья и кардигана. После утреннего вторжения Калеба я еще долго не могла прийти в себя. Моя кожа до сих пор помнила жар его ладоней, а в ушах звучал его хриплый, обещающий шепот.

В голове царил хаос.

Ночью я плакала от отчаяния, уверенная, что ничего в моей жизни хорошего быть не может. Голос Дениса в моей голове был так силен, его ядовитые слова о моей никчемности казались неоспоримой истиной.

А утром… Утром пришел Калеб, и его руки, его взгляд, его тело, прижатое к моему, говорили о другом. О голоде. О желании. О правде, которая была настолько осязаемой и мощной, что почти убедила меня.

Кому верить? Унизительным словам из прошлого или этому всепоглощающему влечению в настоящем? Я провела рукой по платью.