лед, по сравнению со жгучей агонией, которая пронзала каждый сантиметр тела. Кровь заливала глаза подобно невыплаканным слезам. Малкольм сделал глубокий вдох, стер со своей щеки кровь Эмберлин и непринужденно поставил подсвечник обратно на прикроватную тумбочку. С ее губ сорвался тихий стон – на большее она не осмелилась. Тело ее содрогнулось. Эмберлин чувствовала, как рана на голове затягивается, а кости в пальцах ног срастаются.

Малкольм еще мгновение смотрел на нее сверху вниз, а потом откашлялся и снова заговорил:

– Я думал, ты уже научилась не перечить мне. – Его голос звучал хрипло, словно пропитанный кислым вином, еще не выветрившимся из организма. – Но, очевидно, это не так.

Он не обращал никакого внимания на плачущую девушку, свернувшуюся калачиком в углу. Пытаясь пройтись по комнате, Малкольм пошатнулся и рухнул на комод, прежде чем выпрямиться и ткнуть себя пальцем в грудь.

– Я добрый человек, Эм-Эмберлин. Щедрый, – невнятно произнес он, запинаясь на ее имени. Его голос резко повысился, хотя он по-прежнему говорил шепотом. – Я дал тебе все, чего ты желала от жизни, и даже больше. Толпы восторженных фанатов. Славу. Сделал тебя звездой самой популярной балетной труппы в Нью-Коре – ты известна как принцесса, ради всего святого. Разве не этого ты всегда хотела? Разве это не все, о чем ты когда-либо мечтала? Я подарил тебе такую жизнь, – прорычал Малкольм, четко проговаривая каждое слово, и ударил кулаком по комоду. – Из множества других девушек я выбрал именно тебя. Ты пришла ко мне, умоляя о славе, и я дал. Ее. Тебе. Ты была ничем не лучше остальных, так что, возможно, не помешало бы выразить мне хоть каплю признательности за все, что я сделал для такой бездарной девицы. Все, чего я прошу взамен – это проявить должное уважение. Чтобы ты дала мне все, чего заслуживаю я.

Он перестал расхаживать по комнате и отвернулся к окну.

– Надеюсь, ты запомнишь, как хорошо тебе здесь живется, и больше не будешь творить глупостей. Не пытайся сбежать – все равно ничего не выйдет. А если попробуешь рассказать кому-нибудь правду, то захлебнешься своими же собственными словами. Предупреждаю в последний раз.

Эмберлин молчала. Ее мысли витали где-то далеко отсюда, сознание то прояснялось, то вновь затуманивалось, но, как бы сильно ей ни хотелось, она не могла сейчас отключиться. Она словно танцевала на острие ножа, погружая пальцы в поглощающую темноту и пронзительную, пульсирующую реальность.

– Спокойной ночи, моя прекрасная принцесса, – невозмутимо произнес Малкольм. – Приятных снов. Приберись здесь и придумай вескую причину, почему ты по глупости разбила зеркало, хорошо? – С этими словами он вышел из ее комнаты, захлопнув за собой дверь.

Как только его шаги затихли вдали, мир наконец-то погрузился в полную тишину. Эмберлин не двигалась с места – так и лежала на твердом полу, свернувшись калачиком, и наблюдала за тем, как лунный свет скользит по комнате. Боль постепенно ослабевала. С каждым новым ударом сердца проклятие восстанавливало ее тело, и вскоре она избавилась от ощущения неминуемой смерти. От осознания того, что не переживет больше ни секунды мучительной агонии, пронзавшей череп.

Только тогда она закрыла глаза и погрузилась в тяжелый, тревожный сон. Только тогда она отдалась во власть ночным кошмарам.

* * *

Эмберлин проснулась от мимолетного призрачного ощущения. Словно чья-то рука коснулась щеки. Нежные пальцы пробежались по волосам. Что-то влажное и прохладное прижалось ко лбу прямо в том месте, где она была ранена. Ночные кошмары растворились в темноте, и она вспомнила, где находится. Что с ней произошло.

В глубине комнаты скрипнула половица.

– Кто здесь? – простонала она, все еще не до конца проснувшись. Ответа не последовало. Эмберлин моргнула, пытаясь прийти в себя.

Ее комнату по-прежнему окутывала темнота, и только тонкий луч луны освещал участок пола. Где-то в Парлиции башенные часы пробили три часа ночи, и звон прокатился над покрытыми инеем крышами.

Эмберлин лежала в постели. Она нахмурилась, напрягая память, но так и не смогла вспомнить, как поднималась с пола. Должно быть, в какой-то момент она все же сделала это. Должно быть, ей просто приснилась рука, которая с такой нежностью касалась лица. Она представляла, что выдумала все это сама ради собственного утешения, когда спускалась в царство боли и кошмаров. Словно, погружаясь в мучительный сон, так сильно желала заботливого прикосновения, что почувствовала его наяву. На самом деле Эмберлин готова была поклясться, что к ней приходил теневой юноша, с которым она кружилась по сцене. Что именно он утешающе гладил ее по щеке, пока она тонула в тумане наполненного ужасом сна. Прикосновение казалось таким же знакомым, таким же теплым и манящим, как и в те моменты, когда они вместе танцевали, держась за руки. Странное чувство скрутило сердце Эмберлин. Она так отчаянно нуждалась в связи с тенью, что теперь ей снилось, как он успокаивает ее по ночам.

Она спустила ноги с кровати и осмотрела свое тело. Пальцы на ногах были целыми, без единой царапины и синяка, и она не ощущала даже тонкого намека на боль, которая охватила ее, когда они ломались один за другим. Эмберлин провела ладонью по лбу, нащупав характерные бугорки от осколков стекла, оставшихся под затянувшейся кожей. Но в остальном она снова была само совершенство.

Эмберлин пересекла темную комнату и опустила руки в таз для умывания, стоявший на тумбочке. Ополоснула лицо холодной водой, чтобы освежиться и смыть въевшийся в кожу пот. Внезапно она замерла.

Рядом с тазом лежала мокрая тряпка. Вода собиралась вокруг нее и, стекая по стенкам тумбочки, расползалась в лужицу на полу. Эмберлин потянулась за тряпкой и отжала ее. Она не помнила, как использовала ее. Оглядев затемненную комнату, она заметила, что темные пятна крови, ранее покрывавшие пол и зеркало, тоже исчезли.

Эмберлин покачала головой. Видимо, она забыла, что уже отмыла комнату, – ничего удивительного, учитывая травму, которую она перенесла ночью. Она вцепилась в края таза, пытаясь осознать, что произошло.

Да, она ожидала наказания, но оно оказалось гораздо хуже, чем она могла себе представить. Его злоба не знала границ, и Малкольм не боялся разоблачения, не боялся, что кто-то остановит его или предотвратит эти ужасные пытки. Как же так получилось, что настолько злой, отвратительный человек мог спокойно бродить ночью по коридорам, вламываться в комнату Марионетки, приказывать ей избивать себя до потери сознания и при этом оставаться непойманным?

Эмберлин стиснула зубы и принялась мерить шагами темную комнату. В груди вспыхнул огонь, когда она приблизилась к зеркалу и увидела ужасные трещины,