Его не могли остановить, потому что никто не знал о том, что на самом деле происходит в Театре Малкольма Мэнроу. Никто не знал, потому что Марионетки ничего не могли сказать. Хуже того, побег был невозможен. Эмберлин узнала эту суровую правду самым ужаснейшим образом.

Но если побег невозможен, если предупредить кого-то об их мучениях тоже нельзя, то что им оставалось? Кто мог им помочь…

Кто мог помочь им, кроме них самих?

Она наблюдала, как черты ее лица разглаживаются, а в глазах загорается мрачный проблеск осознания. Потом подняла руку и острым ногтем начала выковыривать из-под кожи осколки стекла, игнорируя и жгучую боль, и горячие струйки крови, текущие по лицу. Наконец, Эмберлин вытащила все осколки и откинула их на пол. Она посмотрела в зеркало, почувствовав головокружение, когда кожа снова затянулась и стала такой же гладкой и ровной, как и всегда.

Кто остановит Малкольма, если не она сама?

Она была Ведущей Марионеткой. Главной звездой шоу. Все взоры были направлены на нее. На ту, кого всегда пытали до такой степени, что у нее внутри что-то непременно ломалось. В осколках разбитого зеркала отражались горящие глаза, пока Эмберлин пыталась оттереть кровь. Воспоминания о пережитых ночью мучениях вызывали в ней лишь ярость.

Проклятие мешало ей рассказать кому-либо о том, что происходит. Оно мешало сбежать и заставляло залечивать раны.

Но излечит ли оно от ран Малкольма? Или он умрет, не успев восстановиться? Возможно… возможно, именно так они спасутся.

Может быть, проклятие умрет вместе с хозяином, и Марионетки наконец-то вырвутся из его хищных лап.

Не раздумывая, Эмберлин потянулась за подсвечником, стараясь не смотреть на него слишком долго, и вернула огарок на место. Чиркнула спичкой и поднесла к свече. Пламя с шипением разгорелось, и первые капли расплавленного воска начали стекать вниз. Эмберлин посмотрела на тени в углу и, представив, как перед ней вырисовывается силуэт Малкольма, вздрогнула. Но она быстро взяла себя в руки и направилась к двери. Со скрипом отворила ее и вышла в темный, как смоль, коридор, сжимая в руке горящий подсвечник.

Малкольм заслуживал смерти, а Эмберлин заслуживала свершить свою месть. За эту ночь и за все предыдущие. За каждую девушку, которую он когда-либо мучил или обращал в пыль на ветру.

И, Бог свидетель, она с радостью станцует на его могиле.

Более того, Эмберлин хотела, чтобы он знал, что именно она принесла ему погибель. Она хотела, чтобы ее добровольно улыбающееся лицо было последним, что увидит Малкольм Мэнроу перед тем, как, танцуя в агонии, встретит тьму. Она хотела, чтобы он увидел, как подсвечник проломит ему череп прежде, чем догорит свеча.

Она не могла позволить Малкольму жить дальше. В этот момент ей было плевать на последствия, на то, что она собиралась стать убийцей и разбить свою собственную душу на части. Эмберлин просто желала, чтобы свет в его глазах погас, а жалкие крики еще долго звучали у нее в ушах. Хотела сбежать от этого проклятого существования.

Сейчас Эмберлин двигала лишь бессильная ярость, охватившая ее целиком этой ночью. Обещание смерти, которая освободит ее. Освободит всех их.

Оглядевшись по сторонам, Эмберлин как можно тише прикрыла за собой дверь и затаила дыхание. В коридоре не раздалось ни звука, ничего не шелохнулось, и только по полу пронеслись ленты пыли. Коллектив мадемуазель Фурнье явно не следил за тем, чтобы комнаты и внутренние коридоры были такими же чистыми и совершенными, как те части театра, которые видели посетители. Лампы вдоль стен давно не горели, и только свеча Эмберлин отбрасывала небольшое кольцо света, блуждающее во тьме вместе с ней.

Она останавливалась перед каждой тяжелой дубовой дверью в коридоре и прислушивалась к звукам по ту сторону, но улавливала лишь глухой стук собственного сердца и завывания ветра, проникавшего в щель в дальнем окне. Наконец, она услышала храп, похожий на туманный горн, который обычно разносился по Театру Мэнроу в Нью-Коре. Храп, который мог принадлежать только Малкольму, впавшему в пьяную дрему.

Ярость наполнила ее до такой степени, что она снова задрожала. Но Эмберлин отошла от его двери. Холод, исходящий от пола, пробирал ее босые ступни до костей.

Она могла это сделать. Знала, что могла. Прямо сейчас. Эмберлин крепко сжала подсвечник и потянулась к дверной ручке. Когда все будет кончено, она просто ускользнет в ночь, оставив его безжизненное тело позади. Заберется в постель, чтобы скоротать ночь до самого утра, когда обнаружат труп. Она схватилась за дверную ручку и сделала глубокий вдох. Больше никакого ожидания. Больше никаких танцев.

Внезапно в тени что-то шевельнулось.

Эмберлин вздрогнула и подняла свечу повыше, чтобы осветить коридор. Но ничего не увидела, кроме каменных плит на полу и стен. Там, куда не доставал свет пламени, все еще ощущалась ночь.

– Эй? – прошептала Эмберлин так громко, как только осмелилась. – Кто здесь?

Она задержала дыхание, но не услышала ни звука. Ее тело напряглось, словно сжатая пружина, готовая вот-вот выстрелить. Тяжесть чужого взгляда давила ей на грудь.

– Сестра? – отважилась спросить Эмберлин. В ответ она желала услышать знакомый голос, принадлежащий кому-то, кого она могла бы убедить в своей невиновности, в том, что совершенно случайно оказалась ночью у двери Малкольма. Но никто не отозвался. Перед ней простиралась одна только тишина.

Горячий комок сжался в груди, угрожая подняться к горлу и задушить ее. Она не могла пустить это на самотек. Не могла позволить неизвестному скрыться в тени, не дав ему никакого правдоподобного объяснения того, почему она стояла за дверью Малкольма, словно мстительный призрак. Не могла допустить, чтобы ее признали виновной раньше, чем она совершит преступление, о котором так страстно мечтала.

Она шагнула вперед и снова прошептала:

– Кто ты? – Спокойный тон ее голоса противоречил страху, бившемуся в такт с сердцебиением.

Что-то шевельнулось. Силуэт метнулся прочь.

– Эй! – прошипела Эмберлин, и новая волна паники разлилась по ее венам. Она сорвалась на бег и помчалась вслед за тенью, которая снова и снова ускользала от нее, как бы быстро Эмберлин ни бежала.

Громкие шаги. Край плаща. Что-то вынырнуло из темноты за пределами ее досягаемости.

– Эй! – снова окликнула она, но незнакомец не остановился. Он продолжал мчаться вперед, пока Эмберлин не перестала его слышать из-за своего прерывистого дыхания. Она замедлила шаг, а затем и вовсе остановилась, держа свечу перед собой. Ее грудь тяжело вздымалась.

Кто-то все еще был там, скрывался в темноте. Она чувствовала его. Чувствовала чье-то присутствие рядом. Глаза,