и оставила на подушке белую розу? Неизвестный силуэт, казалось, растворился во тьме, словно настоящий призрак, но в суровой реальности утра подобные мысли разбились вдребезги. Должно быть, то была просто игра теней.

Может, Алейда и обижалась на Эмберлин за то, что та оттолкнула ее и решительно отказывалась общаться после того, как Алейда отказалась бежать вместе, но бродить по ночам было не в ее духе. Она всегда играла по правилам – сладкая, как мед. Не привлекала лишнего внимания. И если бы захотела что-то сказать Эмберлин, то сделала бы это, а не оставляла загадочные намеки в виде розы на подушке.

Будто почувствовав на себе осуждающий взгляд, Алейда подняла голову. Ее улыбка мгновенно испарилась, губы сжались в тонкую линию, сверкающие глаза сузились, а брови нахмурились в замешательстве.

Нет, это точно не она. Хотя… будь там одна из сестер, ее поведение их наверняка заинтриговало бы, а не напугало. Но это были и не работники театра, потому что слухи о полуночных похождениях Эмберлин до сих пор не распространились и не дошли до Малкольма. Но кто еще мог следить за ней?

Может быть, Грейс? Эмберлин перевела взгляд на нее. Она стояла отдельно от Марионеток и рассматривала зал с таким отсутствующим выражением лица, словно из нее выкачали всю энергию и эмоции. Эмберлин понимала, что Грейс ненавидела ее. Ненавидела больше всех остальных, потому что верила, что она могла спасти ее от Малкольма. Предотвратить случившееся. Не Грейс ли бродила по коридорам прошлой ночью? Эмберлин совсем не знала новую Марионетку. Не знала, на что она была способна.

– Я бы с удовольствием взглянула на твоих новых Марионеток в действии, чтобы знать, чего от них ожидать. – Голос мадемуазель Фурнье прервал размышления Эмберлин, возвращая ее в настоящее. – Я взяла на себя смелость воссоздать платформу, как в ваших выступлениях, чтобы ты мог вернуться к роли Кукловода.

По щелчку пальцев мадемуазель Фурнье на сцене вспыхнули электрические софиты, заставляя Эмберлин прищуриться, а несколько мужчин выкатили из-за кулис огромную деревянную конструкцию. Она скрипела и дребезжала, пока ее не остановили. На самом верху находилась ложа, в которой должен был стоять Малкольм, выкрашенная в черный цвет, чтобы сливаться с темнотой за пределами света.

Малкольм выпрямился и расправил плечи с важным видом.

– Поистине предусмотрительно с вашей стороны! Что скажете, девочки? Не показать ли нам мадемуазель Фурнье ваше мастерство?

Не успела одна из Марионеток произнести хоть слово, как их головы склонились. Когда проклятие охватило ее, заставляя кивнуть в знак согласия, Эмберлин едва сдержалась, чтобы не поежиться, но сумела сохранить невозмутимое выражение лица. Не хотела давать Малкольму повод снова причинить ей боль.

– Превосходно! Как насчет вступительной части выступления? Покажем, почему в Нью-Коре ваши имена у всех на устах?

Мадемуазель Фурнье захлопала в ладоши от восторга.

– Чудесно! Дайте мне сначала устроиться. – Она спустилась со сцены так быстро, как только позволяли ее юбки, и села в первом ряду по центру. Глаза ее горели от волнения и предвкушения.

Марионетки направились за кулисы, и на почти опустевшей сцене остались только Малкольм и Эмберлин. Его взгляд остановился на ней, и она стиснула челюсти. Он не сказал ни слова, проходя мимо, но в его глазах отчетливо читалась угроза. Веди себя достойно. Эмберлин вышла в центр сцены, а Малкольм присоединился к мадемуазель Фурнье.

Наблюдая за уходом Малкольма со сцены, Эмберлин неожиданно вспомнила другой случай, когда чувствовала себя такой же ничтожной. Случай словно из другого времени. Это было самое первое шоу после смерти Эсме – тогда Эмберлин против воли поставили на ведущую позицию. От страха ее тело сделалось тяжелым, словно камень, а горе опустошило душу так же, как треснувшую яичную скорлупу. Алейда находилась рядом до последнего, до тех пор, пока Эмберлин не пригласили на сцену. Ее слова словно возводили вокруг крепость, защищая Эмберлин от всего, что могло произойти.

– Ты не виновата, – шептала Алейда. – Мы делаем все возможное, чтобы выжить. Я люблю тебя, Эмбер.

Эмберлин сглотнула, стараясь не смотреть на лучшую подругу, ожидающую начала представления за кулисами.

– Что ж, – раздался голос Малькольма, возвращая Эмберлин в настоящее. – Немного терпения, мадемуазель. Обычно их выступления сопровождаются игрой света, сложными костюмами и… ну, чем-то вроде музыкального оформления. Я уверен, вы помните.

Мадемуазель Фурнье только кивнула и махнула рукой. Эмберлин собралась с духом, равнодушно глядя на ряды пустых бархатных кресел, казавшихся огромными в резком освещении зала. Когда Малкольм посмотрел прямо на нее и улыбнулся…

Проклятие проснулось. Эмберлин почувствовала, как невидимые при дневном свете нити обвились вокруг ее тела. Обычно Малкольм находился в ложе наверху и дирижировал представлением в роли Кукловода Марионеток, но сейчас проклятие подчинилось его воле, пока он просто сидел в бархатном кресле и наблюдал за танцем Эмберлин.

По телу побежали мурашки, а на лице Эмберлин расплылась ослепительная улыбка. Она подняла руки. Ее мышцы напряглись. В душераздирающей тишине она закружилась по пустой сцене, и в воздух поднялись клубы пыли. Тяжелые взгляды сестер и присутствие мадемуазель Фурнье почему-то давили сильнее, чем толпа поклонников в Нью-Коре. Тишину нарушали только легкие шаги Эмберлин. Отсутствие музыки ощущалось так, словно из зала выкачали столь необходимый кислород.

Эмберлин не пыталась уйти в себя или отгородиться от внешнего мира. Ей нельзя было терять бдительности. Разум ее и так полнился страхом и множеством вопросов «что, если». Что, если это Грейс наблюдала за ней прошлой ночью? Что, если Малкольма уже кто-то предупредил? Эмберлин наблюдала, как сестры танцуют в тишине, натянув на лица широкие улыбки. Глаза Грейс блестели от слез, пока она неохотно кружилась на сцене в первый раз, извиваясь всем телом. Эмберлин отвернулась от нее, подняла руки к потолку и запрокинула голову, устремив взгляд на стропила, как вдруг…

Ее сердце подпрыгнуло. Она что-то заметила.

Но тут ее развернуло в другую сторону, голова склонилась набок, и она согнулась дугой, хотя все внутри нее требовало вернуть взгляд к потолку. Вращаясь в танце, она увидела движущийся наверху силуэт. Фигуру юноши за яркими огнями сцены. Руки, держащиеся за веревочное ограждение. Пристальный взгляд, прикованный к ней. Он вертел головой из стороны в сторону, наблюдая за каждым ее движением, и подавался вперед, будто хотел впитать каждую линию и изгиб ее тела. Она чувствовала на себе пронзительное внимание, такое же тяжелое, как и прошлой ночью. Почти ощущала его восхищение и благоговение.

Эмберлин была уверена, что именно этот юноша прятался в темноте и увидел, как она стоит у двери Малкольма. От ощущения правильности