пилы разносился по всему театру. Прежде чем приступить к репетициям, Малкольм приказал Марионеткам устроиться в первом ряду и послушать историю Фауста, чтобы лучше прочувствовать хореографию, которую он придумал за закрытыми дверями. Малкольм стоял на сцене перед ними, раскинув ладони и сияя самодовольной улыбкой, а от его раскатистого голоса дрожали ряды пустых зрительских кресел.

Доктор Фауст был гением, говорил Малкольм. Человеком, который покорил все – медицину, историю, политику – и получил от своих трудов столько удовольствия, сколько было в его человеческих силах, ограниченных лишь пределами земных сфер. И стремясь к большему – к большей цели, к большему достижению, к большему выигрышу, – Фауст заключил сделку с дьяволом. Мефистофелем.

Мефистофель согласился служить Фаусту. Он приходил к нему по первому зову и исполнял все, что тому заблагорассудится. Мефистофель предложил все возможности ада, времени и магии в обмен на душу Фауста, когда часы пробьют полночь по прошествии двадцати четырех лет.

Отведенные ему годы Фауст наполнял простыми удовольствиями и маленькими радостями, растрачивая секунды, которые пролетали незаметно. Но когда время его истекло, он попросил о большем. Умолял вернуть ему душу, проклинал свою природу, проклинал свою глупость. Молил о свободе.

Но не получил ничего из этого. Его утащили в глубины ада.

От этой истории у Эмберлин по коже бежали мурашки.

Каждый раз, когда танцевала, она чувствовала на себе пристальный взгляд, устремленный со стропил. Каждый раз, когда она проходила мимо пустой комнаты, что-то двигалось во тьме, но исчезало раньше, чем она успевала обернуться. Силуэт юноши, который она видела на стропилах у себя над головой, казалось, испарялся всякий раз, когда Эмберлин осмеливалась повернуть к нему голову. Трепетал так, словно был соткан из самих теней. Она всегда шла дальше, стиснув зубы, и старалась делать вид, что ничего не замечает.

Она не понимала, что за создание постоянно кралось в темноте и наблюдало за ней. Но, казалось, оно было совершенно очаровано ею. Белых роз в ее комнате больше не появлялось, и, насколько Эмберлин было известно, никто в театре до сих не знал о том, как она в ночи стояла перед дверью Малкольма. Что это за странная тень бродила по Театру Пламени и преследовала ее?

День премьеры стремительно приближался. Малкольм должен был умереть. Но не разоблачит ли ее то… то существо, которое наблюдает из теней? Каковы его намерения в отношении Эмберлин?

Ей нужно было получить ответы.

И поймать одного странного призрака, следующего за ней по пятам, прежде чем он лишит Марионеток последнего шанса на свободу.

* * *

До сегодняшнего вечера Эмберлин, как ей казалось, не видела по-настоящему грандиозного бала. Бальный зал в Театре Пламени был украшен бриллиантами и золотом. Каждый квадратный сантиметр заполняли элегантные парлицианки со сверкающими ожерельями на шеях, подруги и соперницы, оттесненные юбками, доходившими до пят. Ослепительный электрический свет выделял каждое скрытое несовершенство на их коже, замаскированное под слоями пудры.

Как и в Нью-Коре, Эмберлин стояла в стороне, облаченная в платье глубокого королевского синего оттенка. Сегодня ей не нужно было беспокоиться о том, что Малкольм разозлится из-за ее угрюмого выражения, поскольку лицо украшала серебряная маска со звездами, оставляющая открытыми лишь ее пронзительные зеленые глаза. Остальные гости казались почти безликими; они выбрали одинаковые маски животных и потусторонних существ, где были видны лишь кроваво-красные губы женщин.

В честь открытия шоу Марионеток мадемуазель Фурнье настояла провести маскарад, чтобы усилить ажиотаж и разнести по улицам Парлиции сплетни и похвалу об изящных девушках божественной красоты, которые пришли украсить сцену их города. Эмберлин была рада своей анонимности, которая давала ей маска, – без нее пронзительный свет бального зала только подчеркнул бы ее угрюмость. В каждой черточке ее лица, казалось, сквозила жажда смерти.

Вот почему она стояла вдали ото всех и просто наблюдала за суетой гостей, которые сжимали в руках изящные хрустальные бокалы. Она машинально подняла глаза к потолку, почти ожидая увидеть стропила, как над театральной сценой, и скрытое в тенях таинственное создание, наблюдающее за ней.

Кто-то подошел к ней. Сначала она почувствовала пряный мускусный аромат знакомого одеколона. Ее желудок сжался от ужаса, вызванного тем, что Малкольм разыскал ее. Она чуть не согнулась пополам. Когда он заговорил, маска ли́са у него на лице приглушала голос:

– Мы что, дуемся в углу, Эмберлин? – спросил он, прислонившись к стене рядом.

– Малкольм, – произнесла она ровным тоном, хотя сердце ее бешено колотилось.

Он слегка усмехнулся.

– Роль дивы, видимо, никогда тебе не надоест, – сказал он с тихим смешком и придвинулся ближе. Эмберлин напряглась. – Но я разрешаю тебе отогнать каждого гостя, который осмелится приблизиться. Надеюсь, не переусердствуешь. Я не забыл, что ты пыталась провернуть на вокзале.

У Эмберлин пересохло в горле. Она вспомнила, как под весом ее тела ломались кости в пальцах ног, и резко отпрянула от него. Не могла расслабиться в его присутствии. Она издала странный звук, похожий на хрип, и Малкольм тяжело вздохнул.

– Ты все еще расстроена из-за этого, не так ли? – спросил он. – Я должен был напомнить, где твое место, милая Эмберлин. Мои методы, может быть, и жесткие, но разве они не эффективны?

Эмберлин промолчала. Она не знала, что на это ответить. Ей стало холодно, будто она провалилась под лед в бездонное озеро.

– Столько драматизма! На тебе нет ни царапины – пожалуйста, кстати. Дар, который я преподнес тебе, очень силен.

Эмберлин с таким трудом сдерживала горький смешок, что ее плечи затряслись. Дар или все же проклятие? Неужели он искренне верил, что она хотела такой жизни, в которую он заманил ее? Желала ее? Она не могла сформулировать четкий ответ.

– Я знаю, что ты недовольна мной, Эмберлин. Я бы хотел загладить вину. Мне скоро нужно будет кое-куда съездить, и я бы хотел пригласить тебя с собой. – Если Малкольм и заметил, как Эмберлин напряглась от его слов, виду он не подал. – Мне только в радость немного подбодрить тебя. Я сообщу тебе о времени чуть позже.

Выйти куда-то на прогулку? Это последнее, что она ожидала услышать от Малкольма сегодня вечером. Она по-прежнему была напряжена, будто это стало ее второй натурой.

– Конечно, Малкольм, – пропела она сладким, как мед, голосом. – Я буду сопровождать вас.

– Разумеется, ты это сделаешь, – смело заявил Малкольм.

Эмберлин сглотнула. До этого момента она даже не замечала, что отодвигается от него, поэтому быстро выпрямилась и продолжила:

– Но сейчас вы должны меня извинить. Я неважно себя чувствую и хотела бы удалиться в свою комнату – с вашего