которых она не могла различить, были устремлены на нее, отчего волосы на затылке встали дыбом.

– Я хочу просто поговорить, – взмолилась она. Воск со свечи капал на пол, а запах жженой пыли дразнил ее нос.

На мгновение воцарилась абсолютная тишина, в воздухе слегка потрескивало напряжение, пока силуэт обдумывал ее слова. Эмберлин казалось, что она чувствует на себе пристальный взгляд того, кто стоит за границами света ее свечи. Но потом этот кто-то словно облегченно вздохнул и тихо ушел, прошелестев плащом по каменному полу. Растворился в чернильно-черном коридоре, как будто его никогда там и не было.

Эмберлин издала тихий гневный крик, но тут же стиснула зубы, чтобы подавать его. Ее руки задрожали, и пламя в подсвечнике затрепетало. Она сделала шаг вперед, затем еще один, но все оказалось бесполезно. Коридор был пуст. Кого бы она ни повстречала, он уже ушел. Исчез, словно состоял из пыли.

Она почти поверила, что в безмолвных тенях коридора столкнулась с чем-то сверхъестественным. С чем-то не от мира сего. Но Эмберлин не доверяла собственным глазам, особенно когда те были настолько уставшими и покрасневшими. К тому же она никогда не верила в истории о призрачных странниках. Должно быть, кто-то просто последовал за ней. Возможно, одна из сестер или рано вставшая горничная, которая заподозрила нечто неладное в том, как Эмберлин стояла перед дверью Малкольма. Возможно, их так потрясла жажда крови в ее глазах, что они сбежали и спрятались в тени, лишь бы не выдавать своего присутствия.

Эмберлин сглотнула, когда отчаяние взяло верх над яростью. Сейчас она не могла причинить ему вред. Одно дело объяснить, что она здесь делала, и совсем другое – быть пойманной с поличным, с частичками его черепа, украшавшими ее ночную рубашку. При мысли о вновь ускользнувшей свободе она разочарованно зашипела, а потом поспешила прочь, вспоминая, как поднималась по лестнице в свою комнату.

Вернувшись в свою комнату, Эмберлин облегченно выдохнула. Как только дверь за ней закрылась, ее снова окружила тишина, и недолгое чувство безопасности рассеялось. Она знала, что утром может случиться все что угодно, что Малкольму могут рассказать о поведении его главной танцовщицы, и тогда пытка, которой она подверглась, покажется не более чем легкой закуской перед основным блюдом. Что завтра ее будет ждать новая порция ужасов.

И все же, если она вообще собиралась встретить завтрашний день, ей нужно было отдохнуть. Эмберлин сделала шаг к кровати и замерла. Ее желудок сжался.

Там, прямо на подушке, лежала одинокая белая роза с обрезанными шипами.

Глава XI. Видимое и невидимое

– Ну что, вы готовы, дамы? – Мадемуазель Фурнье повернулась и окинула оценивающим взглядом танцевальный коллектив. Малкольм и Марионетки собрались вокруг нее. Девушки затаили дыхание, чтобы лучше слышать. Мадемуазель Фурнье положила руку на изящную резную ручку двери и посмотрела на Эмберлин. Та улыбнулась ей в ответ, не давая Малкольму ни шанса пробудить проклятие.

Когда этим утром она появилась в фойе, он оторвался от чтения газеты и поймал ее взгляд. Убедившись, что привлек ее безраздельное внимание, он многозначительно посмотрел в сторону открытых парадных дверей Театра Пламени, а затем снова обернулся к ней с огоньком в глазах. Эмберлин сжалась, вспомнив о боли, о том, что с ней случится, если снова попробует сбежать. Она с отвращением отвернулась от него и встала рядом с сестрами, которые ждали мадемуазель Фурнье.

Она не присоединилась к их разговору и отмахнулась от Алейды, когда та попыталась заговорить с ней. Вместо этого Эмберлин наблюдала за тем, как группа молодых ребят, кряхтя и перекрикивая друг друга, устанавливала у больших двойных дверей экстравагантное рождественское дерево.

Мадемуазель Фурнье надавила на ручку, положила обе ладони на двери и навалилась на них всем своим весом, так что они распахнулись одновременно.

– Добро пожаловать, – сказала она, заходя в помещение и вздевая руки к потолку, – в Театр Пламени. И Малкольм… – Она повернулась и подмигнула ему. – С возвращением домой.

С этими словами мадемуазель Фурнье прошла вперед, и Марионетки последовали за ней, затаив дыхание от красоты зрительного зала. Театр в форме подковы вмещал тысячи роскошных кресел, обитых красным бархатом. Главную сцену скрывал тяжелый красно-золотой занавес от пола до потолка. Эмберлин не смогла удержаться и, как сестры, подняла взгляд, чтобы полюбоваться золотистой чередой ярусов, уходящих к сводчатому потолку с фиолетовыми и белыми узорами, мерцавшими словно звезды. Люстра со свечами – громадина из жемчуга и кристаллов – главенствовала в зале. Вдоль стен располагались сотни мерцающих бра, благодаря чему свет проникал в каждый уголок и щель. Но Эмберлин словно не замечала всего этого великолепия. Это была просто еще одна сцена, еще одна тюрьма. Еще одна блестящая и сверкающая клетка, из которой она не могла вырваться.

Мадемуазель Фурнье вела их по проходу между рядами с высоко поднятой головой. Эмберлин послушно следовала за сестрами. В другой жизни ей, возможно, понравилась бы мадемуазель Фурнье. Она казалась доброй, уравновешенной, преисполненной радости и гордости за свою должность руководителя театра. Но факт оставался фактом: она дружила с Малкольмом или, по крайней мере, уважала его. А Эмберлин не испытывала теплых чувств к тем, кто поддавался его обманному обаянию.

– Поднимите занавес! – крикнула мадемуазель Фурнье, когда они поднимались на подмостки. Тяжелая ткань лениво скользнула вверх, открывая темную зияющую площадку. Эмберлин преодолела последние несколько ступеней и встала вместе с сестрами на краю сцены. Они смотрели в зрительный зал, тихо перешептываясь между собой, а ряды пустых кресел взирали на них в ответ. Золоченые ярусы и ложи возвышались над ними так, что у Эмберлин закружилась голова. Она оглянулась через плечо на остальных Марионеток.

Ида и Мириам, склонив головы друг к другу, о чем-то оживленно разговаривали и указывали на ближайшие ложи, – несомненно, гадали, кто же придет посмотреть на их представление. Алейда рассмеялась над словами Джиа, и ее глаза заблестели.

Казалось, оказавшись в ослепительном Театре Пламени, они все забыли недавние трагичные события. Эсме. Хэзер. Проклятие, которое пульсировало в жилах и медленно убивало их. Сестры вели себя так, словно прибыли сюда по доброй воле, словно они – свободные духом танцоры, готовящиеся устроить лучшее представление своей жизни. Но это была ложь. Все это было ложью.

Эмберлин нахмурилась.

Ее взгляд остановился на фигуре Алейды. Не она ли была в коридоре прошлой ночью? Но если да, то почему сбежала? Зачем входила в ее комнату