бы для того, чтобы ослабить исходящую от него ярость. Ей нужно было попытаться вернуть его доброе расположение. Притвориться, будто она не представляет, что произошло на вокзале, будто никогда не замышляла ничего столь безрассудного, как побег. В ней вспыхнула решимость, острая, как отточенная сталь, – решимость снова завоевать его доверие.

Потому что доверие было единственным способом усыпить чью-либо бдительность.

Хотя в горле у нее пересохло, а стыд переполнял ее, Эмберлин заговорила:

– Спасибо за ваши добрые слова. Для меня большая честь быть приглашенной сюда, в Парлицию. Я никогда раньше не видела ничего прекраснее этого фойе.

– Подожди, пока не увидишь зал, милая моя, – ответила мадемуазель Фурнье с доброй улыбкой. Если бы Эмберлин не была так напряжена, она бы, возможно, по-настоящему улыбнулась ей в ответ. Малкольм бросил на Эмберлин последний взгляд, а потом направил мадемуазель Фурнье к Алейде и Розалин.

Эмберлин отвернулась, зажмурилась и сделала несколько глубоких вдохов, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.

Однако за закрытыми веками она все равно видела ту улыбку. Его улыбку, которой он одарил ее на вокзале.

И насилие, которое она сулила.

Глава X. Разбитое отражение

Первую ночь в новом театре Эмберлин лежала без сна и вздрагивала от каждого малейшего шороха. Луна в полночь отбрасывала мягкие сияющие лучи на деревянный пол. Эмберлин ожидала наказания, которое, безусловно, последует.

Принцессе Нью-Коры предоставили отдельную комнату на первом этаже театра, а ее сестер поселили в общей спальне прямо под ней. Эмберлин знала, что должна чувствовать себя виноватой или, по крайней мере, скучать по девочкам. Но она не могла думать ни о чем, кроме Малкольма. Когда же он придет к ней?

В глубине души она надеялась, что он не осмелится наказать ее здесь, вдали от своего собственного театра, но понимала, что питает наивную надежду.

Она правда пыталась сбежать. Малкольм никогда не оставит этого просто так.

Пока Эмберлин ждала, стиснув в кулаках простыни, ее мысли блуждали в голове и путались. К конце концов, она сосредоточилась на первых Марионетках Малкольма. Она никогда раньше о них не слышала, но была полностью уверена, что Эсме стала его первой проклятой девушкой. И все же Эсме и словом не обмолвилась о других сестрах. Возможно, просто не могла говорить о погибших, а сам Малкольм никогда не утруждал себя объяснениями.

Эмберлин изучала потолок, гадая, смотрела ли Эсме в него, когда жила здесь. Была ли она главной звездой его шоу, учитывая, что существовали и другие Марионетки? Так много вопросов, которые она никогда не задавала и на которые теперь некому было ответить.

В коридоре послышались шаги.

Эмберлин резко выпрямилась, уставившись на дверь широко раскрытыми глазами. Мысли о погибшей сестре тут же улетучились. Комната утопала в темноте, сквозь которую вырисовывались очертания незнакомой мебели. Она поняла, что время пришло.

По ее телу пробежали мурашки, хотя окно было плотно закрыто, защищая от мороза, разукрасившего стекло с другой стороны. Холодный пот выступил на лбу, когда шаги стали ближе и громче.

Дверная ручка задребезжала, а сердце Эмберлин забилось так сильно, словно грозясь пробить ребра.

– Эм-м-мберлин, – донесся певучий голос из-за двери, всколыхнув ленты пыли. Эмберлин покачала головой и сжала челюсть. – Эмберлин, моя принцесса. Открой дверь.

Нет. Она могла притвориться спящей. Могла притвориться, что не слышала его. Могла…

– Открой, – выплюнул он.

Эмберлин поднялась на ноги.

– Нет, нет, нет, – умоляла она свое тело, пока нити обвивались вокруг ее конечностей. Проклятие вырвалось на свободу и заставило ее пересечь всю комнату, прижаться к двери. Она всхлипнула, когда рука потянулась к ключу. И провернула его в замке.

Проклятие отпустило ее. Эмберлин отшатнулась от двери, и та сразу распахнулась. На пороге возник силуэт монстра, от которого исходил резкий запах алкоголя. Тяжело дыша, он сделал неуверенный шаг внутрь, затем еще один, и Эмберлин отступила от него. Лунный свет упал на морду чудовища, выделяя злобный взгляд Малкольма. Он повернулся и закрыл дверь.

Не оборачиваясь к ней лицом, он прорычал:

– Сначала ты ослушалась меня во время церемонии Грейс. Потом из-за тебя я опоздал. Я всегда знал, что в тебе есть непокорная жилка, дорогая Эмберлин, и хотя она мне не нравится, я вполне допускаю это. – Плечи Малкольма затряслись от мрачного смешка. – Но… попытаться сбежать? Моя главная Марионетка готова броситься наутек, лишь оказавшись в Парлиции? Этого я стерпеть не могу.

– М – Малкольм… – заикаясь, произнесла Эмберлин. – Я… я не…

Малкольм схватил с комода подсвечник и, замахнувшись по широкой дуге, ударил ее в челюсть.

Боль пронзила ее до самых костей, а изо рта брызнула кровь, пачкая щеку Малкольма. Когда она уже собиралась закричать, наполнить легкие ужасом и позволить ему петь, невидимые нити обвились вокруг шеи, удерживая ее неподвижно, хотя ей хотелось съежиться. Она царапала кожу на горле, но не издавала ни звука.

– Я предупреждал тебя, Эмберлин. Предупреждал, что ты не сможешь сбежать от меня. Ты не послушала, – прошипел Малкольм, пока она хватала ртом воздух, чувствуя, как жар струится вдоль шеи. – Ты думала, я лгу? Неужели ты действительно думала, что я уступлю тебе контроль хоть на мгновение?

– Малкольм, – прохрипела она. – Пожалуйста.

Эмберлин ахнула, когда проклятие рывком заставило ее встать на носочки. Без балетных туфель с жесткими мысками ее кости начали хрустеть, медленно ломаясь одна за другой под весом ее тела и причиняя невыносимую боль. Она попыталась закричать, но из-за спазма в горле смогла издать только еле слышный хрип.

Малкольм все еще зажимал подсвечник в руке и с неясным интересом наблюдал за тем, как ломаются пальцы у нее на ногах. Текущие по лицу Эмберлин слезы совсем его не волновали. Наконец, он ослабил хватку проклятия, и Эмберлин покачнулась на пятках, всхлипывая от облегчения. К сожалению, передышка длилась недолго, потому что Малкольм сразу подвел ее к зеркалу, висевшему на стене в углу комнаты.

Эмберлин не успела даже осмыслить происходящее. Несколько мгновений она смотрела на свое искалеченное отражение, а потом Малкольм резко приложил ее головой о зеркало.

Он бил ее о стекло до тех пор, пока оно не треснуло, а осколки не вонзились ей в лоб. Боль фейерверком взорвалась во всем теле, и тошнотворное головокружение охватило ее. Только когда зеркало раскололось от края до края, а на поверхности остался плотный слой крови, Малкольм наконец отпустил ее.

Наконец-то позволил ей рухнуть на пол.

Эмберлин судорожно вздохнула, и в легкие попал столь необходимый кислород – холодный, как