Грейс сделала несколько медленных вдохов, а затем кивнула, словно соглашаясь с тем, что хотела до нее донести Эмберлин.

– Давай вернемся. По пути к спальне я покажу тебе фойе.

Эмберлин и Грейс спустились по ступенькам со сцены и направились по проходу между пустыми рядами кресел, не испытывая особого желания куда-либо идти. Когда они миновали двери в дальнем конце зала и оказались в фойе, Эмберлин услышала громкие голоса. Они с Грейс обменялись взглядами, но не замедлили шага.

Завернув за угол, они вышли в главное фойе, где лицом друг к другу стояли три фигуры, утопая ботинками в густом ворсе фиолетового ковра. Руки Малкольма были подняты в умиротворяющем жесте, обращенные на элегантно одетых мужчину и женщину, которые показались Эмберлин смутно знакомыми. Возможно, они были постоянными посетителями их выступлений, но… это не объясняло, почему они выглядели такими взволнованными.

Эмберлин протянула руку, чтобы остановить Грейс. Она замерла позади Малкольма, желая послушать, в чем дело.

– …уважаем ее желание не навещать нас – никогда не возражали против этого. Но письма перестали приходить, а теперь вы говорите нам, что она просто уехала? Ничего не сказав? Не связавшись с любимыми родителями?

Сердце Эмберлин замерло. Родители Хэзер. Она узнала черты своей покойной сестры в складке родительских губ, в форме носа отца. Она задержала взгляд на мужчине с зорким взглядом и на женщине, чьи покрасневшие глаза свидетельствовали о ночных рыданиях и усталости.

Они искали свою дочь.

Эмберлин невольно подняла руку и схватилась за горло, как будто могла предотвратить зарождающуюся там боль.

– Да, именно об этом я и говорю. – Малкольм выпрямился во весь рост, не двигаясь с места. – И, честно говоря, это все, что вам нужно знать.

– Что вы имеете в виду? – воскликнула мать Хэзер, быстро теряя самообладание.

Малкольм театрально вздохнул.

– Послушайте, я бы предпочел избавить вас обоих от позора за поведение вашей дочери, но если вы настаиваете, тогда ладно. Возможно, Хэзер ушла, не сказав ни слова ни вам, ни мне, потому что была слишком смущена. Думаю, вы бы тоже так поступили, если бы поставили себя в щекотливое положение, а потом сбежали с юношей, не будучи замужем.

Мать с испуганным вскриком прижала руки ко рту, челюсть отца отвисла, а щеки мгновенно вспыхнули яростным румянцем. Эмберлин втянула воздух, но вовсе не удивилась. Ее не шокировало то, что Малкольм способен говорить подобные вещи, чтобы добиться своего.

– То есть вы предполагаете… – пролепетал отец Хизер.

– Вы правильно меня поняли. А теперь, если позволите, я должен заняться другими танцовщицами. Теми, у кого, как оказалось, немного больше самоуважения.

Родители Хэзер смотрели вслед Малкольму с открытыми от ужаса ртами, так и не сдвинувшись с места. Он, как и Эмберлин, знал, что они никогда не проронят ни слова об этом. Никогда не будут искать дочь. И вовсе не из страха перед позором, который та бы навлекла на них, если бы друзья и семьи из высшего общества узнали правду.

Эмберлин вдруг задалась вопросом, будут ли родители искать ее, когда придет время. Если, конечно, после долгих лет написанных от руки писем о счастье, которые Малкольм заставлял ее писать, писем, в которых она отказывалась встречаться с ними, ссылаясь на плотный график, они все еще захотят ее видеть. Но если они, как и родители Хэзер, будут настолько подавлены историей, которую Малкольм сочинит об ее исчезновении, то она станет еще одной страшной семейной тайной, которую держат взаперти, как и все остальные. Позором, который родители захотят скрыть от общественности. Возможно, Эмберлин превратится в не более чем воспоминание.

Но об этом было страшно даже подумать. Поэтому Эмберлин задвинула эти мысли на задворки сознания, как и многие другие. Она кивнула Грейс, и они отошли от родителей Хэзер, от рыдающей матери, и отправились собирать последние вещи перед отъездом в Парлицию.

Эмберлин не требовалось еще больше топлива, чтобы разжечь ярость в сердце, еще больше причин искать выход и спасать остальных, но она все равно запомнила несчастный вид родителей Хэзер и глубокое чувство утраты, которое охватило их.

Глава IX. Бессердечная улыбка

Марионеток охватил трепет, когда поезд дернулся, заскрежетав колесами, и с грохотом въехал в Парлицию.

Эмберлин их волнение не передалось. Эмоции сестер – ничто по сравнению с ее яростью разочарования. Отвлеченные видом за окном, где начали появляться первые признаки городской жизни, они даже не замечали ее смятения. Но Эмберлин не винила их. Ей бы тоже хотелось найти в себе силы по достоинству оценить Парлицию, раскрыть историю, о которой подробно рассказывали древние кирпичные здания, изучить неузнаваемую флору, собравшуюся на железнодорожных путях, словно зрители.

Она пыталась сбежать дважды. И дважды ее планы провалились. Оказавшись в порту Нью-Коры, она увидела прекрасную возможность затеряться среди безумной толпы. От предвкушения ее сердце бешено заколотилось, а желудок сжался. Чужие тела прижались к ней, скрывая ее из виду на краткий, сладостный миг. Но внезапно Малкольм обернулся, словно прочитав ее мысли. Прежде чем она успела сделать хоть один решительный шаг в другом направлении, он нашел ее в толпе. Зарычал и щелкнул пальцами, требуя, чтобы она последовала за ним. И Эмберлин повиновалась.

Весь путь по неспокойным волнам океана она провела, молча кипя от злости и отказываясь даже думать о том, что упустила шанс. Был и другой выход. Другая возможность. Она принялась готовиться к побегу с причала, чтобы встретиться лицом к лицу со страхом скитания по незнакомой земле в одиночестве и броситься ему навстречу.

Но когда корабль прибыл в пункт назначения, к Эмберлин пристал излишне нетерпеливый носильщик, который взял на себя заботу о знаменитой танцовщице. Он же помог ей добраться из каюты до автомобиля, который уже поджидал их, чтобы отвезти на вокзал. Сколько бы уловок она ни придумывала, чтобы отослать его подальше, чтобы улучить минутку и ускользнуть, спрятаться на самом корабле или затеряться среди шумной толпы в порту, из-за языкового барьера парнишка не понимал ее и не отходил ни на шаг. У Эмберлин даже возникло ощущение, что Малкольм специально выбрал носильщика, который не знал общего языка. Он проводил кипящую от гнева Эмберлин прямо к заднему сиденью автомобиля.

Из густого тумана, опустившегося на город, вырисовывались очертания зданий. И вот спустя несколько дней, проведенных на кораблях, в автомобилях и поездах, они наконец-то добрались до Парлиции.

Эмберлин смотрела на город за окном.