себе. А если будешь и дальше сопротивляться ему, то снова познаешь боль. У меня не было другого выбора, как и у тебя, когда он заставил тебя встать с кровати. – Она снова вытянула руку, терпеливо ожидая, когда Грейс возьмется за нее. – Позволь мне помочь.

Грейс сердито посмотрела на нее, но спустя мгновение все же разжала кулак и вложила руку в ладонь Эмберлин. Та с облегчением вздохнула и осмотрела порез Грейс. Кожа уже заживала. Эмберлин наклонилась и постаралась вытащить все осколки, прежде чем рана полностью затянется и они останутся запечатанными у нее под кожей. Когда она закончила, Грейс в недоумении уставилась на внезапно зажившую ладонь.

– Такова сила его дара, – саркастически протянула Эмберлин. – Твое тело само излечивается от чего угодно. Это помогает нам оставаться совершенными.

Эмберлин взяла из шкафчика другой стакан, наполнила его водой и передала Грейс. Та осушила его одним глотком, переваривая ее слова.

После того как они убрали разбитое стекло, Эмберлин повела Грейс, которая все еще вертела рукой, осматривая ее со всех сторон, в общую комнату. Открыв дверь, Эмберлин заметила, что выражение лица новой сестры стало отсутствующим.

– Не хочу туда идти, – захныкала Грейс. Пламя, подпитывающее ее ярость, мгновенно угасло, когда она узнала комнату, в которой чуть не погибла. В некотором смысле, умерла. Грейс стояла на пороге и, широко раскрыв глаза, разглядывала потертый ковер, на который тогда упала. Эмберлин с трудом проглотила ком в горле и кивнула. Грейс была еще одной травмированной девушкой, которая пыталась справиться со своим новым положением, и Эмберлин не могла винить ее за упреки. За ее гнев.

Она и сама прошла через тот же ад, когда очнулась после собственной церемонии и почувствовала, как внутри нее растекается проклятие Марионеток. Когда поняла, что все, что она потеряла, было на самом деле украдено. Эсме находилась рядом и, стиснув зубы, держала ее за руку, когда Малкольм, полный решимости сломить Эмберлин, как неуправляемую дикую лошадь, показал, на что он способен. Снова и снова демонстрировал, что она принадлежит лишь ему.

– Все в порядке, – сказала Эмберлин, и прозвучавшая мягкость в голосе удивила даже ее саму. – Надеюсь, до отъезда ты сможешь избегать этой комнаты. Но когда мы вернемся, тебе, возможно, придется найти способ привыкнуть к этому месту, потому что именно здесь мы все проводим свободные от танцев вечера. На самом деле, нам запрещено выходить в свет, поэтому мы приходим сюда, чтобы убить время и побыть вдали от Малкольма. Просто… будь к этому готова. Мы поможем тебе адаптироваться, насколько это возможно.

Грейс кивнула, чувствуя, как сильно бьется ее сердце. Эмберлин притворилась, что не замечает ее слез, выступивших в уголках глаз, закрыла дверь в общую комнату и повела ее дальше.

Эмберлин показала Грейс служебные помещения театра, а потом они поднялись по лестнице, которая привела их за кулисы. Остановившись в самом центре сцены, Грейс осмотрелась по сторонам и уставилась на зрительный зал с фиолетовой обивкой кресел и отделкой стен из орехового дерева. У нее на лице появилось хмурое выражение.

– Я… я здесь проходила прослушивание, не так ли? Я ничего не путаю?

Эмберлин присоединилась к ней на подмостках и кивнула.

– Верно. Чем больше времени проводишь в роли Марионетки, тем сильнее стираются твои воспоминания о прошлом. Они будут казаться тебе лишь снами или чем-то выдуманным, пока окончательно не исчезнут. – Она тяжело вздохнула и тихо добавила: – Это самое душераздирающее, что ты здесь испытаешь. – Пусть Эмберлин и сохранила многие воспоминания в отличие от своих сестер, она все равно не могла смириться с тем, какими хрупкими и переменчивыми они ощущались.

По щеке Грейс скатилась слеза. Эмберлин с грустью наблюдала за ней, вспоминая тот момент, когда впервые увидела Грейс на сцене, еще свободную от проклятия Малкольма. Но сейчас, с опущенными плечами и слезами, капающими с подбородка, словно последние капли тающей сосульки, она ничем не напоминала ту девушку, которая всем своим видом источала голод и ярость. Проклятие сделало черты ее лица более острыми, глаза – ярче, мышцы – изящнее. Но от нее волнами исходила печаль, и никакая привлекательность не могла этого исправить.

– И что? – прошептала Грейс, и Эмберлин подошла ближе, чтобы лучше слышать. – Что будет, когда мы начнем танцевать?

Не обращая внимания на страдание, которое просачивалось сквозь трещины в ее каменном сердце, Эмберлин заговорила, стараясь, чтобы голос звучал уверенно:

– Малкольм призовет проклятие, и оно завладеет тобой. Твое тело начнет изгибаться в нужных Малкольму позах, используя природную силу и гибкость, чтобы достичь совершенства в танце.

Грейс сглотнула, а потом кивнула с непроницаемым выражением лица, хотя слезы до сих пор катились по ее щекам.

– Будет больно?

– Поначалу да. Ощущения примерно такие же, как когда он заставил тебя встать. Со временем ты научишься не противиться этому жару в груди. Позволишь ему овладеть тобой, пока мысли витают где-то далеко.

Эмберлин умолчала о чувстве унижения, которое возникало каждый раз, когда Кукловод заставлял ее танцевать. Об ужасе существования в теле, которое исполняет танец по чьей-то прихоти. О постоянном страхе переступить черту дозволенного и навлечь на себя гнев Малкольма. Об агонии, когда ради забавы он заходит еще дальше, зная, что Марионетки излечатся от всего, что бы он ни делал.

Или о том, что в конечном итоге проклятие уничтожит ее, как Эмберлин недавно узнала. Уничтожит их всех.

Грейс развернулась лицом к Эмберлин и внезапно зарычала:

– А что, если я буду сопротивляться? Что тогда?

Эмберлин поджала губы.

– Это невозможно, – прошептала она. – Никто не может бороться с ним. Пока Малкольм имеет власть над проклятием, твое тело будет игнорировать тебя, как бы ты ни пыталась сопротивляться. Малкольм слишком силен, а его проклятие – всепоглощающее. Ты можешь только научиться жить с ним.

– А если я кому-нибудь расскажу?

Эмберлин захотелось расплакаться.

– Проклятие сковывает горло. Ты не сможешь ни слова сказать тому, кто не знает всей правды. Малкольм позаботился об этом.

Грейс в бессилии покачала головой, отступая на шаг.

– Это неправильно. Это не может быть правдой.

Эмберлин шагнула вперед, сокращая расстояние, которое Грейс проложила между ними, и снова протянула руку. К ее удивлению, Грейс приняла ее.

– Уверяю тебя, все так и есть. Но ты не одна. Мы как сестры. Мы поддержим тебя. Обещаю. – В ее словах слышалась горечь вперемешку с чувством вины, возникающим при мысли о том, что ей придется уйти, даже если она собиралась потом вернуться и спасти подруг. Но Эмберлин должна была их произнести. Грейс должна была их