она – с ее мужеством, отвагой и безрассудством – была единственной надеждой для любой из них.

Второй акт

Глава VIII. Ее враждебный взгляд

Дни стремительно летели вперед, а в темных коридорах театра кипела подготовка к переезду в Парлицию. Эмберлин же поглощали мысли о побеге от Малкольма.

Она понимала, что путешествие в Парлицию – лучшая возможность, которая у нее когда-либо будет. В суматохе переезда в столь отдаленный город Малкольм не сможет постоянно следить за каждой из них. Эмберлин не знала точно, когда именно попытается сбежать, но проследила маршрут по своим картам и выбрала несколько наиболее подходящих мест. Порт Нью-Коры, где она могла бы затеряться либо среди хаотичной толпы на набережной, либо перед посадкой на борт, либо сразу по прибытии к портовому вокзалу. Последний вариант был предпочтительнее – ей не пришлось бы возвращаться из далекой, неизведанной страны, чтобы найти свою забытую семью. Однако это могло облегчить Малкольму поиски, и тогда он превратит ее оставшуюся жизнь в одно сплошное мучительное страдание.

Или же она могла сбежать после того, как они пришвартуются на другом берегу. Эмберлин подумывала спрятаться где-нибудь в недрах корабля, который перевезет их через Ауруский океан, либо скрыться среди толпы высаживающихся пассажиров. Вот только это осложнит ее возвращение в Нью-Кору. Скорее всего, ей придется как-то искать помощь в неведомой стране и довериться незнакомцам, с которыми ей наверняка будет нелегко общаться. Хотя Малкольм и заверил их, что все в театральной индустрии, как правило, с раннего возраста изучают общий язык, чтобы беспрепятственно путешествовать и по прибытии в новую страну свободно разговаривать с жителями. И все же Эмберлин боялась, что местное население может на нем не говорить.

К этим мыслям примешивалось еще и мучительное осознание того, что ей придется действовать в одиночку. Эмберлин старалась не думать об Алейде и внутренне ругала себя каждый раз, когда отвлекалась от тонкостей плана. Именно он удерживал ее от того, чтобы раствориться в тревоге, поддаться страху быть пойманной и свалиться под тяжестью ответственности, если ей все-таки удастся сбежать и придется вернуться, чтобы спасти остальных.

Оставалось только надеяться, что Малкольм ошибался, утверждая, что они физически не смогут сбежать. Что это были лишь угрозы, жалкая попытка удержать их в театре и убедиться, что никто не осмелится даже попробовать.

Эмберлин настолько погрузилась в раздумья, что перестала замечать суету Марионеток, собирающихся в Парлицию. Сосредоточившись на раскрытой сумке, стоявшей на кровати перед ней, она методично складывала свои немногочисленные дневные платья, пока ее сестры носились мимо, делясь одеждой, упаковывая пожитки и обсуждая, на что похожа Парлиция. Ее браслет был спрятан в складках одежды. Она вытащила его и позволила себе провести большим пальцем по выгравированному имени.

Грейс пришла в себя после церемонии становления проклятой Марионеткой. Она несколько дней провела в лихорадке, дрожа, обливаясь по́том и что-то бормоча себе под нос, пока Марионетки по очереди прикладывали к ее лбу холодные компрессы. Но недавно Грейс начала вставать с постели, даже приняла ванну, хотя выйти из комнаты все же не осмелилась и большую часть времени просто лежала на кровати, завернувшись в простыни. Она по-прежнему отказывалась общаться с другими девушками. До сих пор не распаковала вещи после приезда, и ее полный чемодан стоял рядом.

Грейс пребывала в плохом настроении. Опустив голову, она только и делала, что ковыряла ногти и игнорировала добрые улыбки. Ее косы были растрепаны и неопрятны. К большому облегчению Эмберлин. Она отвернулась, не желая смотреть на Грейс и рисковать встретиться с ее враждебным взглядом. Не справилась бы с чувством вины, если бы увидела в глазах боль.

Внезапно в спальне воцарилась полная тишина, предвещавшая скорое появление Малкольма. Эмберлин отвлеклась от сборов и, подняв голову, увидела на лицах сестер мрачные выражения. Раздался стук дорогих туфель по коридору. Она мгновенно потянулась к непослушным волосам, пригладив их, а потом нервно расправила складки на юбке. Браслет спрятала обратно в тайник.

Когда Малкольм вошел, все Марионетки встали и повернулись лицом к двери, сложив руки за спиной. У него на лице отражалось неподдельное веселье. Он едва ли мог сдержать улыбку с тех пор, как получил приглашение в Парлицию. Эмберлин знала, что должна быть благодарна – в последнее время он был более снисходительным и менее требовательным. Но эта скользкая улыбочка казалась почти хуже, чем его постоянное пристальное внимание. Как и обычно, он был одет элегантно. Одной рукой он поправил лацкан и, высоко подняв подбородок, осмотрел комнату.

– Доброе утро, мои дорогие, – сказал он. – Как у вас сегодня дела? Уже собрались?

Его острый взгляд по очереди останавливался на каждой Марионетке, и все они бормотали себе под нос утвердительные ответы. Эмберлин заметила, как он внезапно нахмурил брови, сосредоточившись на чем-то в глубине спальни. Она слегка повернула голову, чтобы посмотреть, что так привлекло Малкольма.

В то время как остальные Марионетки послушно стояли, Грейс по-прежнему сидела на кровати, стискивая в кулаках простынь. Ее подбородок был приподнят, а ядовитый взгляд прожигал Малкольма словно насквозь.

Эмберлин понимала, откуда взялось неповиновение Грейс, но такое поведение никогда ни к чему хорошему не приводило. Она узнала это на собственном горьком опыте. Эмберлин стиснула зубы и приготовилась.

– Грейс, милая, – сказал Малкольм, растягивая слова. – Возможно, другие не справились со своей задачей и не проинформировали тебя должным образом, но когда я вхожу в комнату поприветствовать вас, то ожидаю, что ты будешь стоять. Прямая спина, опрятный вид – это все, чего я прошу. Ты всегда должна воплощать собой образ Марионетки.

Другие Марионетки едва дышали, искоса поглядывая в сторону Грейс. Алейда слегка качнула головой, призывая ее встать. Эмберлин с трудом сдержалась, чтобы не фыркнуть, когда Грейс в ответ показала ему грубый жест и поудобнее устроилась на кровати. Она бы выглядела воплощением непринужденности, если бы не напряженная челюсть, словно она готовилась к ярому сопротивлению.

Но и в этой битве она бы быстро проиграла. Не переставая улыбаться, Малкольм взмахнул запястьем. Эмберлин вздрогнула, когда спальню пронзил удивленный крик Грейс. Она рывком вскочила на ноги и выпрямилась, словно палка. Светившееся в ее глазах сопротивление быстро сменилось страхом, а руки мелко задрожали. Эмберлин не могла не посочувствовать ей – так же, как сочувствовала всем остальным, когда Малкольм впервые обрушил на них проклятие. В свой первый раз она почувствовала, как по венам