глазами Эмберлин. – Помоги мне! Останови его! – взмолилась Грейс и начала хватать ртом воздух, потому что Малкольм сомкнул пальцы у нее на шее. Он прижал ее к пыльным половицам и обхватил коленями бедра. Давление на горло было недостаточно сильным, чтобы сломать кости, но этого хватило, чтобы заставить ее замолчать.

Эмберлин зажмурилась, не желая наблюдать за тем, как Малкольм выдавливает жизнь из несчастной девушки, лежащей на полу в общей комнате Марионеток. Она пыталась игнорировать ее крики и хриплое дыхание, то, как Грейс корчилась, брыкалась и сопротивлялась изо всех сил. Эмберлин открыла глаза, только когда звуки борьбы прекратились.

Грейс была на грани смерти.

Малкольм еще мгновение смотрел ей в лицо, прижимая тыльную сторону ладони к ее рту, чтобы уловить последние слабые вздохи, а потом сел на колени и осмотрел результат своего труда. Эмберлин не осознавала, что плачет, пока крупные слезинки не защекотали кожу.

– Держите ее, – приказал он Марионеткам.

Эмберлин ни минуты не колебалась. Не хотела навлечь на себя гнев. Она, Алейда и Розалин схватили по одной конечности умирающей девушки, оставив правую руку для Малкольма, и приготовились к следующему этапу «церемонии».

Малкольм с раскрасневшимися от напряжения щеками и растрепанными волосами полез в карман. Он вытащил маленький складной нож и привычным движением раскрыл его. Несмотря на подступающую тошноту, Эмберлин внимательно наблюдала, как он, оскалив зубы, полоснул себя лезвием по ладони. Когда нож рассек плоть, он застонал от резкой боли, а затем наклонился, взял безвольную руку Грейс и повторил процедуру.

Малкольм прижал рану к безмолвным губам Грейс, а ее окровавленную ладонь поднес к своему рту. Эмберлин с трудом сдержала рвотный позыв, когда он с горящими глазами начал жадно пить. Его собственная кровь окрасила подбородок Грейс.

И вот так он снова исполнял свое проклятие. Его зубы оставляли следы на нежной коже, грозясь прокусить ее, а он все пил, и пил, и пил. Пировал кровью с мерзкой ухмылочкой на лице, издавая тошнотворные звуки, полные наслаждения и восторга. Эмберлин не могла отвести взгляд, застыв от ужаса, хотя видела это не в первый раз. Слишком часто, когда он улыбался ей, она вспоминала именно об этом. О крови, покрывающей его губы. О хищном блеске в глазах, пока он наблюдал, как проклятие Марионеток овладевает еще одной невинной душой.

Внезапно Грейс открыла глаза, и Малкольм резко отстранился. Он отпустил ее ладонь, и та безвольно упала на пол. Грудь Грейс тяжело вздымалась и опадала, а взгляд был прикован к потолку, пока чернильная субстанция просачивалась в каждую клеточку ее тела, подобно дыму тысячи угасших костров. Готовых вновь разгореться и испепелить новую Марионетку изнутри. Проклятие растекалось по ее телу, проникая в вены и окрашивая кровь в черный цвет. Захватывало ее целиком и полностью, вторгаясь в каждую кость и мышцу, в каждый удар сердца.

Малкольм поднялся на ноги и вытер рот носовым платком, который достал из нагрудного кармана, а потом обернул им порезанную ладонь. Кровь мгновенно просочилась сквозь ткань, раскрасив ее в алые пятна, словно на лоскутном одеяле. Малкольм уже собрался уходить, но оглянулся на Марионеток, которые окружили свою новую сестру, лежащую на полу.

– Отмойте кровь, когда закончите, – бросил он, потом отпер замок и выскочил в коридор, захлопнув за собой дверь.

Эмберлин продолжала стоять на коленях, не обращая внимания на горячую алую жидкость, которая пропитывала юбки и налипала на колени. Она с силой надавила на плечо Грейс, когда та начала дергаться и биться в конвульсиях, кусать внутреннюю сторону щеки, так что у нее во рту скапливалось еще больше крови. Эмберлин заскрежетала зубами, когда первые удушливые стоны ударили по барабанным перепонкам. Грейс начала извиваться еще сильнее, но Марионетки удерживали ее на месте, чтобы не дать ей пораниться об окружающую их мебель, пока мучительная боль от расщепления костей пронзала ее насквозь.

Эмберлин подняла голову и встретилась с жалостливым взглядом Алейды, пока между ними корчилась девушка. Она прервала зрительный контакт и наклонилась, чтобы большим пальцем стереть блестящие слезы со щеки Грейс, которые скапливались там словно жемчужины. Эмберлин и сама тихо плакала. Она крепко зажмурилась и нащупала ладонь Грейс. Потом переплела их пальцы, мечтая забрать себе каждую унцию ее боли.

Эмберлин так и не открывала глаз, представляя, что находится где-то далеко-далеко отсюда. Воздух все разрывал звериный вой, сотрясающий каждую щель и уголок затененной общей комнаты.

«Мне жаль», – мысленно повторяла Эмберлин, словно песнь.

Мне жаль. Мне жаль. Мне жаль.

Потом раздались крики.

Глава VII. Зал разбитых надежд

Если Эмберлин и могла чем-то похвастаться, так это своим упорством. Стойкостью. В глубине души она знала, что никогда так просто не сдастся.

И все же, слушая вопли Грейс, пока проклятие пронизывало ее вены и раздирало кожу изнутри словно наждачной бумагой, Эмберлин чувствовала, что ее стойкость вот-вот исчезнет. А вскоре и надежду заменило отчаяние. Грейс кричала до самой глубокой ночи, а также каждую ночь после, как бы новые сестры ни пытались ее успокоить. Как бы часто Алейда ни прикладывала к ее горячему лбу прохладные компрессы и ни шептала на ухо слова утешения. Ничто не могло помочь. Эмберлин же отворачивалась от Марионеток и закрывала уши подушкой, лишь бы не слышать, как Грейс взывает к своей матери.

Но однажды ночью Грейс затихла. Дрожь, пот, крики – все прекратилось, когда ее воспоминания поблекли, а вместе с ними отступила и боль. Грейс превратилась в пустую оболочку, а единственное, что теперь срывалось с ее губ, – это сдавленные стоны скорби.

Эмберлин старалась не обращать внимания на Грейс, оплакивающую утраченную жизнь, и вместо этого до глубокой ночи представляла, как теневой юноша касается ее. Закрыв глаза, она вспоминала давление его пальцев на бедрах, когда он поднимал и кружил ее в свете софитов. Вспоминала его твердую хватку, когда он держал ее за руки и вращал в танце. Эмберлин медленно водила кончиками пальцев по тем местам, к которым тень прикасался во время их последнего выступления, и притворялась, что все еще чувствует его. Пыталась из этих ощущений почерпнуть утешение, которого так отчаянно желала, и отвлечься от горя, наполнявшего спальню, словно мыльным пузырем, готовым вот-вот лопнуть.

Было что-то поистине человеческое и чистое в том, как тень касался ее. Казалось, она была его покорной музой, из которой он творил настоящее произведение искусства.

В бесконечные ночные часы она также думала об отказе Алейды бежать. С того