Эту непостижимо древнюю столицу далекой от Нью-Коры страны, чьи улицы на протяжении веков ширились и разрастались, словно корни дерева, превращаясь в нечто незыблемое. Этот город мог выдержать все, просто потому что никогда не перестанет существовать – его корни уходят слишком глубоко в землю, чтобы их можно было вырезать. По сравнению со старейшим городом за Ауруским океаном, Нью-Кора казалась совсем юной.

Именно из Парлиции, как однажды выяснилось, была родом Эсме, и эти крупицы информации Эмберлин никогда бы не смогла забыть. Малкольм вырвал ее из родного дома и привез в Нью-Кору, чтобы основать театр Марионеток. К сожалению, Эсме никогда не рассказывала о своей жизни в том городе.

– Он еще не заметил тебя, Эмбер, – продолжила Алейда. – Убирайся отсюда, пока он не поднялся.

Она осторожно подтолкнула Эмберлин к двери, желая уберечь от неприятностей, и осознание этого на мгновение согрело душу. Но Эмберлин не послушалась. Вместо этого прищурила глаза и уставилась на письмо рядом с Малкольмом, который пытался встать, все еще не прерывая своей странной песни. Красная сургучная печать с неразличимым штампом была сломана. Что бы ни содержалось в том письме, именно оно заставило Малкольма изображать некое подобие танца. Эмберлин была уверена в этом. И хотела узнать, что же там было написано.

Она глубоко вздохнула и шагнула вперед, игнорируя протесты Алейды.

– Позволь мне помочь, – сказала Эмберлин, протягивая руку Малкольму. Он вскинул голову, чтобы посмотреть на нее, и его губы искривились в улыбке, которую, как она полагала, другие люди сочли бы обворожительной.

Он схватил ее за руку и потянул с такой силой, что Эмберлин чуть не завалилась прямо на него. Она зашипела от боли, и Джиа с Анушкой тут же бросились к Малкольму, стараясь приподнять его за локти с обеих сторон, чтобы снять с Эмберлин часть нагрузки. Они втроем усадили его в кресло у камина, и он с покрасневшими от возбуждения щеками потонул в мягких подушках. Эмберлин осторожно подняла конверт; рука болезненно пульсировала в том месте, где он схватил ее. Она встала перед Малкольмом и помахала письмом перед его лицом.

– Можно?

Малкольм перевел взгляд с нее на письмо и разразился лающим смехом.

– Принесешь мне еще вина и можешь делать что угодно, принцесса!

Услышав свое прозвище, произнесенное гнусавым голосом, Эмберлин напряглась, а потом посмотрела на Иду, которая уже достала из буфета полупустую бутылку вина и протянула Малкольму. Тот выхватил ее и залил горячительную жидкость себе в глотку. За мгновение прикончив бутылку, он с улыбкой кивнул Эмберлин, словно показывал, что теперь она может раскрыть конверт. Остальные Марионетки прильнули друг к другу, отчаянно желая услышать, что же заставило Малкольма танцевать в их комнате для отдыха.

Быстро взглянув на Алейду, Эмберлин достала письмо из конверта и начала читать вслух:

Дорогой месье Малкольм Мэнроу и его чудесные Марионетки,

Слухи о вашем восхитительном шоу дошли даже до нас, в Le Thea tre de Feu, также известном как Театр Пламени Парлиции. Мы не слышали ничего, кроме лестных отзывов.

Хотим пригласить вас выступить в нашем прекрасном театре. Мы будем рады, если вы, месье Мэнроу, вернетесь туда, где началась ваша невероятная карьера. Пожалуйста, окажите нам невероятную честь и привезите вашу талантливую танцевальную труппу, чтобы поучаствовать в Рождественском сезоне.

С нетерпением жду вашего ответа, чтобы мы могли приступить к подготовке.

Искренне ваша,

мадемуазель Фурнье

Театр Пламени

Эмберлин прочла обратный адрес, а затем повернулась и посмотрела на Марионеток. У них чуть не отвисли челюсти.

– Парлиция, – прошептала она.

Никто ничего не сказал. Все устремили взоры на вдрызг пьяного Малкольма. Он шумно отхлебнул вина, вытер рот рукавом и улыбнулся в ответ.

– Мой любимый город! Театр, в котором зарождалась моя карьера, молит меня о возвращении и просит дать шоу!

Эмберлин переглянулась с Алейдой и увидела в ее глазах ту же странную смесь любопытства и ужаса, что испытывала сама. Каково это – побывать в другом городе? Станет ли он очередной тюрьмой, еще одной сценой, на которой они будут выставлять себя напоказ, или же возможностью для чего-то большего? Для перемен? Может быть… новый шанс на спасение?

– Думаю, мне стоит сообщить новой Марионетке, что скоро нам потребуется ее талант, а? – Малкольм снова рассмеялся, а Эмберлин лишь сильнее напряглась, подумав о следующей несчастной девушке, которую он собирался заманить в свои сети. Ее интерес к новому городу мгновенно улетучился.

В общей комнате воцарилось напряженное молчание. Осознав, что никто больше не радуется вместе с ним, он прорычал Мириам:

– О, улыбнись давай. От тебя не убудет. Улыбка делает тебя только краше. – Он взмахнул рукой, и щеки Мириам дернулись, губы изогнулись в гротескной ослепительной улыбке, хотя в глазах по-прежнему томилась печаль всего мира. – Да бросьте вы хмуриться! Улыбайтесь! Мы едем в Парлицию!

Малкольм встал с кресла и вскинул руки к потолку. Эмберлин зажмурилась, изо всех сил пытаясь бороться с жаром проклятия, которое словно рикошетом отскакивало от Малкольма. Бледные нити с треском затягивались вокруг нее, словно тиски, посылая по коже волны боли. Тело больше не слушалось. Оно едва помнило ее. Малкольм сделал небрежный жест ладонью, и Марионетки завертелись на месте, словно балерины, застрявшие в музыкальной шкатулке с драгоценностями.

Проклятие заставляло Эмберлин улыбаться Кукловоду и кружиться в некоем подобии танца. Малкольм же лавировал между танцующими живыми куклами, распевая во всю мощь легких невнятные песни. Его пьяная, неотвратимая сила пронзала каждый нерв, но Эмберлин не могла даже закричать.

И все же в этот раз Эмберлин не позволила себе онеметь. Не укрылась от происходящего в глубине души.

Она смотрела на Малкольма, улыбаясь сквозь боль от проклятия, и продолжала кружиться на месте, пока ярость все сильнее разгоралась в ее сердце.

* * *

Малкольм, развалившись в кресле, провалился в пьяное забытье. Остатки вина из бутылки, которую он так и не выпустил из рук, стекали на пол, окрашивая потертый ковер в кроваво-красный цвет.

Щеки Эмберлин уже болели от натянутой улыбки, когда она жестом указала на дверь. Алейда уловила едва заметное движение и кивнула. Они обе встали, прошли между девушками, скорчившимися на полу в разной степени изнеможения, и вместе покинули комнату.

Бесшумно ступая и стараясь избегать скрипучих половиц, Эмберлин повела Алейду в их спальню, где воздух был разреженным и холодным без тепла очага.

Алейда внимательно наблюдала, как Эмберлин закрывает за ними дверь.

– Нет, – сказала она, пытаясь смягчить резкое слово.

Эмберлин повернулась на