– важная часть представления. Что зрители не поймут названия труппы, если он не будет управлять ими.

Чудесные Марионетки Малкольма Мэнроу.

Наверху, в ложе из теней и мрака, стоял человек в красном камербанде и надвинутом на глаза цилиндре. Кукловод протянул руку, судорожно перебирая пальцами, чтобы управлять нитями. Казалось, он один дирижировал каждым движением, каждым мгновением. Как только смычок инструмента ласково коснулся струн и заиграла музыка, которая вскоре стала тяжелой, как объятия обрушивающегося на берег цунами, начался танец.

Потянутая за ниточки, Марионетка поднялась.

Малкольм воззвал к проклятию, и Эмберлин почувствовала, как оно отозвалось внутри нее. Проникло в каждую клеточку, огненным потоком прожигая ее изнутри. Это была знакомая боль. И Эмберлин позволила себе погрузиться в нее. Не пыталась даже бороться.

Да и не было в этом никакого смысла.

Ее конечности вытягивались по воле Малкольма. Она танцевала в такт нарастающим и мощным аккордам. Проклятие направляло каждое ее движение. Заставляло подпрыгнуть в воздух и содрогнуться от сладкой боли в икрах при приземлении.

Толпа аплодировала и с благоговением наблюдала, как девушка исполняет пируэт за пируэтом, словно она была удивительным созданием из потустороннего мира. Ее поднятые руки напоминали расправленные крылья лебедя, готовящегося к полету. И выглядела она так, словно в самом деле могла бы улететь.

На сцене появилось еще больше Марионеток, двигающихся в идеальной гармонии, словно единый организм. Они направились к Эмберлин и закружили вокруг нее. Каждый прыжок, каждый поворот, каждый пируэт был изящен. Безупречен. Кукловод водил руками над ними и перебирал пальцами нити, удерживая их ритм.

Проклятие обжигало, но Эмберлин запечатала боль глубоко внутри. Она лишь смотрела, как собственное тело двигается без ее на то разрешения. Позволила себе оцепенеть, чтобы уменьшить стыд, возникший из-за полной потери контроля.

Когда музыка достигла крещендо, сопровождаемая грохотом кимвалы[2], похожим на раскаты грома, зрители привстали со своих кресел.

Они никак не могли понять, как именно появляется тень, – знали лишь то, что она всегда появлялась. Эмберлин часто слышала шепотки, разносившиеся на многочисленных танцевальных вечерах, которые устраивали для ублажения богачей Нью-Коры. Они все удивленно вопрошали, как загадочному Малкольму Мэнроу удалось создать такую невероятную игру света. Как его главная Марионетка могла столь искусно танцевать с чем-то, чего на самом деле не существовало. «Там должны быть настоящие нити, – бормотала знать, прикрывая рты ладонями и притворяясь, что вовсе не пытается выведать коммерческие тайны. – Скорее всего, на ней надето какое-то снаряжение, раз она так танцует с тенью».

Под звуки одобрительных возгласов словно из ничего возникла дымка в форме юноши. Он заключил Эмберлин в объятия чистейшей тьмы, и они закружились в танце, как делали это каждый вечер и утро на сцене. Тень распадалась и рождалась вновь, не теряя своей формы. Не пропуская ни единого шага.

Это был юноша. Призрак. Тень. Тот, кто пришел подарить танец Марионетке с волосами, похожими на огонь. Всякий раз, когда она прикасалась к нему, его тело казалось бесконечно хрупким – точно как пылинки, которые можно сдуть одним лишь выдохом, способным затушить свечу, – но при этом почему-то оставалось твердым. Эмберлин отчетливо чувствовала, как тень прижимается к ее спине и обнимает горячими руками, словно живой человек. Это было похоже на объятия любовника, хотя она не представляла, кто или что удерживает ее в воздухе. Они раскачивались и вращались, вытягивали руки и сплетали пальцы; их тела то сливались, то расходились вновь. Они танцевали так, словно были единственными созданиями в мире, пусть даже остальные Марионетки кружились вокруг них, исполняя заученные па.

Эмберлин наслаждалась их короткой связью, этим бессловесным родством. Во время каждого танца она жаждала и его появления, и его прикосновений, ведь именно они возвращали ее в тело, связь с которым она постепенно теряла с тех пор, как внутри нее поселилось проклятие. Его присутствие напоминало Эмберлин, что хоть она и чувствовала себя чужой в собственном теле, но все еще была собой.

Она все еще была Эмберлин.

Музыка разлилась по театральному залу и между сиденьями. В воздухе повисло тяжелое безмолвие. Кукловод дирижировал своими Марионетками: руки поднимались, нити сплетались, встречались, но никогда не путались, не обрывались.

Марионетка и ее теневой партнер продолжали свой танец.

Глава IV. Прекрасная обреченная

Дни тянулись своим чередом, и смерть Хэзер все больше походила на страшный сон, мимолетную мысль, забытую в момент пробуждения. Малкольм вел себя так, словно Хэзер никогда не существовало. То же самое происходило и после гибели Эсме: та же тишина, сопровождавшая внезапное завершение жизни; ее имя, которое Марионетки шептали как молитву глубокой ночью, пока отчаянно пытались сохранить память о ней. Они с ужасом думали о том дне, когда Малкольм выберет на ее место новую танцовщицу.

И этот день наступил гораздо быстрее, чем Эмберлин могла вынести.

В зале горел приглушенный свет. Кресла были пусты и безмолвны – ни малейшего намека на что-то живое. Но так продолжалось до тех пор, пока четыре Марионетки не проскользнули через большие двойные двери, двигаясь столь же бесшумно, как уличные кошки в полночь, и не спрятались на самом последнем ряду. Эмберлин, Алейда, Розалин и Мириам плюхнулись на обитые бархатом кресла так резко, что едва не перевернулись. Они хорошо видели сцену, но те, кто находился на ней, не смогли бы разглядеть их в темноте театра.

Там, под жарким светом софитов, уже ждала группа девушек, которых Эмберлин не узнавала. Они стояли, сбившись в кружок и тихо перешептываясь друг с другом.

– Кто-нибудь знает, где Малкольм? – прошептала Розалин, и в ее сторону устремилось несколько суровых взглядов. Алейда прижала пальцы к губам и подняла брови. Розалин закатила глаза. – Как будто он может меня услышать.

– Мы не должны попасться, – прошипела Эмберлин. – Он изобьет всех нас, если поймет, что мы прокрались посмотреть прослушивание.

– Я даже не понимаю, зачем мы здесь, – несчастно прошептала Мириам, осматривая зал таким взглядом, словно Малкольм мог свалиться с потолка прямо перед ними.

Повернувшись так, чтобы оставаться вне поля зрения, Алейда протянула руку и положила ее на предплечье Мириам.

– Мы должны выяснить, кто станет следующей Марионеткой. Чтобы знать, чего ожидать. Ты не обязана оставаться, если не хочешь, Мириам. Никто не станет возражать. Мы все расскажем тебе позже.

– Но почему мы рискуем своими шеями, только чтобы мельком посмотреть на них? – Голос Мириам дрогнул. Она обернулась на массивные двери, через которые они только что вошли, но не сдвинулась с места. Лишь