напряженно подался вперед. Хищным взглядом следил за каждым движением танцовщицы.

Не успела Эмберлин осознать свои чувства по отношению к этой ситуации, как тошнота подступила к горлу. Она сделала глубокий, судорожный вдох и сильнее вжалась в спинку кресла, надеясь, что это странное ощущение исчезнет. Но оно все никак не отпускало. Спустя мгновение Эмберлин бросила извиняющийся взгляд на Алейду, высвободила ладонь, которую та крепко сжимала, и соскользнула со своего места. Едва ли не ползком поднявшись по лестнице, покинула зрительный зал прежде, чем одна из сестер выразила обеспокоенность.

Внутри нее все бурлило и клокотало, и Эмберлин с трудом держалась на ногах. Пошатываясь, словно пьяная, она брела по театру, который днем был закрыт для посетителей. Она толкнула дверь, отмеченную табличкой «Посторонним вход воспрещен», сбежала вниз по лестнице, стараясь замедлить дыхание, и помчалась по коридорам в самое чрево театра.

Она слышала невнятное бормотание других сестер в общей комнате – тех, кому не хватило смелости или глупости пойти посмотреть на прослушивание, происходящее прямо у них над головами. Однако Эмберлин свернула в другой коридор и шла по нему до тех пор, пока не добралась до черного хода, ведущего в переулок.

Тот же, по которому несколько дней назад они тащили безжизненное тело Хэзер.

При этой мысли Эмберлин затошнило, хотя в желудке было пусто. Она задрожала и ухватилась за дверной косяк. Когда организм немного успокоился, она глубоко втянула свежий воздух. Температура стремительно падала, становясь все более пронизывающей, поскольку лето окончательно покинуло Нью-Кору и осень вступила в свои права. В переулке стоял неприятный запах, но тошнота, к счастью, больше не возвращалась.

Эмберлин тряхнула головой. Она подумала о девушке на сцене, которая так и тянулась к невидимым нитям Малкольма.

Эмберлин придется стать свидетельницей ее краха так же, как и остальных сестер. Как было и в случае с Алейдой – первой девушкой, охваченной проклятием, после ее собственной мучительной боли. Воспоминание об этом почти сломило ее. Милая, добросердечная Алейда не заслуживала пройти через такое. Никто из них не заслуживал. Обхватив себя руками, Эмберлин высунула голову наружу и посмотрела в сторону переулка и Театрального квартала за ним.

Неужели она и вправду будет ждать, когда Алейда согласится? Когда наберется храбрости и рискнет отправиться в неизвестность и подвергнуть пыткам Малкольма остальных в случае неудачи? Как ей продолжать быть соучастницей убийства сестер, если вместо этого она могла бы вырваться из лап Кукловода и найти помощь? Однако… был ли у нее другой выбор, кроме как ждать свою лучшую подругу и пытаться убедить ее бежать?

Ей и не вспомнить, сколько ночей Алейда обнимала ее, гладила по волосам и шептала слова утешения, усмиряя бешено колотящееся сердце. Слишком часто рукопожатие Алейды перед выступлением было единственным, что заставляло Эмберлин двигаться, а ее ободряющие улыбки придавали сил. И Эмберлин отвечала тем же, когда наступала очередь Алейды чувствовать слабость. Эмберлин видела, как ее подруга дарила другим Марионеткам все лучшее, что было в ее горячем сердце. Если бы не бесконечная доброты Алейды, остальные бы не справились, не выдержали – ни телом, ни душой. Эмберлин была в этом уверена.

Бросить Алейду сейчас, после того как они столько времени поддерживали и помогали друг другу выжить, было бы равносильно жесточайшему предательству.

Но как она могла остаться здесь?

Эмберлин увидела, как мимо переулка промчался автомобиль, как по улочке, держась за руки, прошла группа женщин. Они заливисто смеялись, запрокинув головы к небу.

Она могла бы просто уйти. Неважно, захочет ли проклятие ослабить свою хватку, как бы далеко она ни ушла, или Малкольм будет преследовать ее по всему свету, она все равно могла попытаться.

Эмберлин опустила взгляд на запястье, где снова красовался браслет, потому что она не танцевала. Она провела пальцами по выгравированному имени, как часто делала, чтобы успокоиться. Флориса.

Кто такая Флориса? Ее сестра? Мать? Кем бы ни была, она наверняка любила ее, и Эмберлин хотела бы полюбить ее в ответ, если бы только вспомнила. Она могла бы узнать, кто такая Флориса и что значила для нее. Заново открыть то, что когда-то потеряла. Ах, если бы ей только удалось сделать первый шаг!

Прежде чем желание уйти схлынуло, Эмберлин быстро переступила через порог – некую границу, отделявшую Театр Мэнроу от внешнего мира. Она сжала браслет в ладони, пока не почувствовала, как его грани обжигают кожу. И все же она остановилась. Не пошла дальше.

Нет. Алейда.

Эмберлин должна дождаться, когда Алейда будет готова. Как она могла встретиться с миром в одиночку? Без своей лучшей подруги? Как она могла бросить Алейду, когда та так горячо любила ее? Эмберлин больше не боялась затаившегося в мыслях «что, если?», как другие. Не боялась и пугающей неизвестности того, что может случиться, если она попытается уйти. Не боялась и злобы, которая непременно промелькнет на лице Малкольма, когда тот начнет наказывать своих кукол, снова, и снова, и снова. Она готова была к тому, что любое неповиновение уничтожит ее, готова была вынести невообразимые пытки, если потребуется.

Но она не могла просто оставить Алейду. Ее лучшую подругу. Ее настоящую сестру во всем, за исключением крови.

Эмберлин поморщилась. Сделала шаг назад, села на пол, прижав колени к груди и положив на них щеки, а потом закрыла глаза. Холодный ветерок из недоступного внешнего мира зазывал ее идти вперед.

Но она отказывалась отвечать на его зов.

Глава V. Письмо из Парлиции

В те дни, когда Малкольм пребывал в хорошем настроении, вызванном идеальным количеством выпитого вина, Марионетки осмеливались выведать у него что-нибудь о тени, которая танцевала с Эмберлин и так отчаянно обнимала ее. Была ли фигура из дыма и пыли частью проклятия? Или это существо из другого мира? Зрители считали, что призрак был не более чем удачной игрой света, тщательно охраняемым секретом труппы, но Марионетки знали, что они ошибаются.

Малкольм лишь смеялся и отмахивался от этих расспросов, как и от многих других. Иногда он все же давал ответы, но те порождали лишь еще больше вопросов. Никто не знал, как была создана тень и как она держала Эмберлин в объятиях. Малкольм отказывался выдавать свои тайны, сколько бы она сама или другие ни просили.

Это была козырная карта, которую он старательно оберегал от других. Еще одна сенсационная тайна, которая заставляла людей снова и снова возвращаться к «Чудесным Марионеткам Малкольма Мэнроу». Секрет, из-за которого