Эмберлин пожала плечами.

– Нездоровое любопытство, я полагаю, – пробормотала она. – И потому что нам больше нечем заняться, верно?

Когда Марионетки не выступали, они просто томились в ожидании. Каждая секунда тянулась бесконечно, впиваясь в спину, как когти, а скука была настолько невыносимой, что Эмберлин не раз подумывала удариться головой о стол, лишь бы найти какое-нибудь занятие. Конечно, Малкольм снабжал их книгами, но выбор все равно был ограничен. В их руки попадало только то, что он считал уместным, а Эмберлин всегда отказывалась соперничать с сестрами из-за новых романов, которые приносил Малкольм. Часы, проведенные в комнате отдыха за карточными и настольными играми или за вязанием, сводили с ума и казались утомительными. В последние месяцы Эмберлин немного отвлеклась от повседневных забот и сосредоточила внимание на картах, которые обнаружила в глубине книжного шкафа, о чем Малкольм еще не знал. Она часами представляла изображенные на них далекие места. Мысленно прокладывала маршрут из Нью-Коры на тот случай, если у нее хватит смелости сбежать.

Марионетки замолчали, когда знакомый голос прогремел по залу, прерывая размышления Эмберлин:

– Добро пожаловать, дамы!

Эмберлин изо всех сил вцепилась пальцами в подлокотники кресла, когда Малкольм встал в первом ряду зрительного зала. Он приветственно раскинул руки, и собравшиеся на сцене девушки обратили на него свое внимание, склонив головы и прищурив глаза. Их лица озарили широкие улыбки. Эмберлин подалась вперед, чтобы расслышать голос Малкольма, который вдруг стал тихим и неразборчивым. Она могла только догадываться, о чем он сейчас говорит, поскольку некоторые девушки кивали или смеялись. Она бросила взгляд на Алейду, но та лишь покачала головой, показывая, что тоже ничего не слышит.

– Я же говорила, что он не сможет нас услышать, – резко прошипела Розалин.

Эмберлин ничего не ответила. Она больше не пыталась прислушиваться к словам Малкольма и вместо этого начала рассматривать девушек. Внутри у нее все сжалось от горячего гнетущего чувства, с которым она была хорошо знакома, – чувства жалости. Она достаточно часто ощущала его на себе, не говоря уже о сестрах. То же чувство душило ее каждый раз, когда к их проклятой труппе присоединялась новая Марионетка.

Но не только жалость Эмберлин испытывала к девушкам, одетым в танцевальные костюмы, стоявшим в идеальных и изящных позах, только чтобы продемонстрировать силу своих тел незнакомому мужчине. Она ощущала и беспомощность. Извиваясь, словно бабочки на огне, они даже не представляли, во что ввязываются, а Эмберлин ничего не могла сделать, чтобы их предупредить. Они думали, что идут на прослушивание в одну из самых известных балетных трупп Нью-Коры, чтобы обрести славу и известность, о которой всегда грезили. Но вместо этого они проходили прослушивание, чтобы разрушить свою жизнь.

Они были не более чем девчонками, отдающими танцу всю свою душу. Эмберлин знала это. Знали и все остальные Марионетки. Но они могли только наблюдать.

По внешнему виду трудно было предположить, кому из претенденток Малкольм отдаст предпочтение. Одна из будущих Марионеток была такой же яркой блондинкой, как Розалин. Волосы другой отливали медью, хотя Эмберлин знала, что Малкольм признавал в коллективе только одну Марионетку с огненными прядями. И это, вероятно, убережет рыжеволосую девушку от нелегкой участи. При этой мысли Эмберлин почувствовала легкое облегчение, но быстро подавила его и продолжила изучать улыбчивые лица. Она задержала взгляд на фигуре в самом конце ряда.

На девушке со смуглой кожей, с аккуратными косичками, которые она носила как корону, и острыми чертами лица. Она пристально смотрела на Малкольма, и в ее огромных глазах читалась непоколебимая уверенность. Как будто она нацелилась на жертву и готова сделать все, чтобы он встретился с ней взглядом и больше никогда его не отводил.

Эмберлин узнала этот голод. Когда-то она ощущала то же самое.

У нее перехватило дыхание, а в груди начало нарастать ужасное чувство, похожее на пустоту. Она опустила голову и зажмурилась. Эмберлин знала. Знала, кого выберет Малкольм. Видела лицо прекрасной обреченной. От одной только мысли она оцепенела.

Внезапно кто-то схватил ее за руку. Эмберлин вздрогнула и резко открыла глаза, посмотрев на Алейду перед собой. В ее теплых глазах отражалось беспокойство, а губы дрожали, пока она наблюдала за обрядом жертвоприношения, который происходил сейчас на сцене далеко впереди.

Эмберлин уставилась на нее в ответ. В голове внезапно пронеслись последствия проклятия, которые она не раз наблюдала воочию. Девушки, которым она помогла стать Марионетками, корчились в ее объятиях. Подобные мысли промелькнули и в голове у Алейды. Воспоминания сменялись словно снимки в кинокамере: вот рот, искаженный в беззвучном крике; напряженное и скрюченное тело, когда тьма разрывала вены и вспарывала артерии; залитые слезами щеки Эсме, бьющейся в конвульсиях.

– Ты в порядке? – шепотом спросила Алейда.

Эмберлин тряхнула головой, как будто это могло прогнать воспоминания из ее головы.

– Да, я… Я в порядке.

Алейда опустила подбородок и бросила на Эмберлин многозначительный взгляд, говоривший, что она не верит ни единому ее слову. Она крепко сжала руку Эмберлин.

Что-то тихо пробормотав, Малкольм указал на одну из будущих Марионеток, а затем сел в кресло на первом ряду зрительного зала. Рыжеволосая девушка шагнула вперед и в последний раз размяла икроножные мышцы. Остальные расступились – освободили сцену для танцовщицы, которая собиралась показать свой талант.

Музыка еще не заиграла, а она уже начала танец. Напряженная тишина нарушалась лишь прерывистым дыханием сестер Эмберлин и топотом ног на сцене. Она прыгала и кружилась, выкладываясь по полной, танцуя под собственную мелодию, играющую в голове.

Но, как и подозревала Эмберлин, заинтересовать Малкольма ей не удалось. Он окликнул ее и махнул рукой в знак отказа. Девушка тут же остановилась и покачнулась, неловко приземлившись после прыжка. У нее на лице отразилось разочарование. Сгорбившись, она побрела за кулисы, а на ее место вышла следующая претендентка.

Девушка с тем голодным взглядом. Она устремила его прямо на Малкольма, как только плавно выскользнула на сцену, едва ли замечая отчаяние той, кого заменила. У нее на губах играла улыбка, как будто ее уже выбрали.

Эмберлин не сводила глаз с танцовщицы, пока та наклонялась, принимая исходное положение. Желание отвернуться казалось непреодолимым, но потребность продолжать наблюдать грызла душу еще сильнее.

Девушка крутилась и вращалась, прыгала и приземлялась, а ее грациозное тело спортсменки не колебалось ни секунды. Каждый пируэт у нее получался безупречным, она доминировала в каждом па-де ша[3], а фуэте[4] исполняла так, словно это было не сложнее дыхания.

Эмберлин перевела взгляд на Малкольма.

Он