ответила она. По правде говоря, она давно не испытывала пламенного восторга от танца. Оно пропало, словно его никогда и не существовало, в тот самый день, когда на нее наложили проклятие. Это случилось почти три года назад, как она предполагала, судя по смене сезонов. Сейчас ей было семнадцать, хотя она не знала наверняка. Малкольм не считал нужным запоминать даты их дней рождения.

Она чувствовала тлеющие угли той утраченной радости, только когда теневой юноша обнимал ее. В те мгновения, когда она словно просыпалась от кошмара и танцевала с мечтой. Но она знала, что он был не настоящим – всего лишь иллюзия, как и то страстное томление, которое возникало во время танца с тенью.

Эмберлин и Джиа еще несколько минут наблюдали за вихрем танцоров, подчиняющихся нарастающему ритму музыки, а потом Джиа снова заговорила:

– Я скучаю по этому.

– А я нет, – выпалила Эмберлин, хотя они обе знали, что она лжет. Слова с горечью осели на языке. И все же она не допускала даже мысли об этом. Это было равносильно тому, чтобы передать Малкольму полный контроль над собой. Чтобы сделать реверанс перед навязанной судьбой и протянуть ей руку в знак приглашения. Эмберлин еще немного понаблюдала за сестрами, а потом снова повернулась к Джиа. Та завороженно смотрела на гостей, но ее мечтательное выражение лица сменилось печалью.

Эмберлин обернулась к Малкольму, который вел на танцпол женщину в бледно-розовом платье. Когда она увидела его лучезарную улыбку, ее охватила ярость, какой никогда раньше не испытывала. Эмберлин захотела причинить ему боль. Она хотела отнять у него все то, что он забрал у всех них. Надежду. Жизнь. Свободу. Выбор. Да что угодно. Он лишил их всего, что они когда-либо знали. Заставлял танцевать до тех пор, пока они не ломались и не падали, полностью выбившись из сил.

Но вместо этого Эмберлин обняла Джиа, притянув ближе к себе, и нежно поцеловала в макушку.

– Мне так жаль, Джиа, – прошептала она ей в волосы. – За все это. За такую жизнь.

Джиа хихикнула и высвободилась из объятий Эмберлин, мягко оттолкнув ее.

– Не говори глупостей. – Джиа улыбнулась сквозь слезы. – Это не твоя вина. Ты страдаешь точно так же.

Сердце Эмберлин сжалось от стыда. Да, ей было жаль, но она также собиралась оставить ее. Оставить всех сестер на растерзание чудовища, пока не сможет вернуться и спасти их. Она не доверяла никому, кроме Алейды. Только она могла бы попытаться сбежать вместе с ней, ведь один неверный шаг мог обернуться пожизненными мучениями от рук Малкольма.

Эмберлин растянула дрожащие губы в улыбке.

Джиа улыбнулась ей в ответ, а затем повернулась к Малкольму.

– Постарайся сегодня вечером не бросать на Малкольма слишком много убийственных взглядов, хорошо? – С этими словами она отошла и растворилась в бурлящей, кружащейся толпе.

Эмберлин снова оттолкнулась от стены. Мысли у нее в голове метались и вертелись так же, как танцоры, к которым она плавно направлялась. Юбки развевались и шуршали, улыбки то вспыхивали, то гасли, а головы поворачивались в разные стороны. Эмберлин обогнула танцпол с краю, выискивая своих сестер, а ее желудок сжимался от запаха сотен конфликтующих сладких духов.

Она увидела Розалин. Ее светлые волосы были уложены в элегантную прическу, а две кудрявые пряди обрамляли скулы и подчеркивали лебединую шею. Она смотрела на своего партнера с тоской, которую Эмберлин замечала на лице Розалин и раньше – когда та погружалась в романы о молодых женщинах, которые воплощали мечты в жизнь вместе с любимыми. Возможно, сегодня вечером Малкольм позволил этому парню прикоснуться к ней, обнять ее, но когда он снова воздвигнет вокруг нее барьер, сердце Розалин будет разбито.

Эмберлин продолжала идти вперед. Она задержала взгляд на Иде, которая все еще кружилась по танцполу с женщиной в фиолетовом, хаотично размахивая руками. Ее выкрали из самого центра Нью-Коры, прямо из престижной балетной школы, и вынудили жить в тени своих собственных мечтаний. Эмберлин заметила Мириам. Та возвращалась из буфета, с жадностью глядя на печенье в руках, словно человек, которому редко позволяли такие угощения. Малкольм внимательно следил за тем, какую еду приносят в театр, чтобы его Марионетки не переедали.

Анушка ловко перемещалась между сгрудившимися в небольшие группы гостями на краю танцпола. Она непринужденно улыбалась, искрилась остроумием и очарованием, и все, с кем она разговаривала, безнадежно влюблялись в нее. По блеску в ее глазах Эмберлин догадалась, что сестра наслаждается своей кратковременной свободой.

Алейда стояла одна в кружащейся массе тел, подняв руки, закрыв глаза и запрокинув голову, словно чувствовала, как музыка пронзает каждую клеточку тела. Эмберлин остановилась, чтобы понаблюдать за ней.

На лице Алейды отражалась горько-сладкая боль – незаметная для всех, кроме самых близких, кто знал ее очень хорошо. Легкая морщинка на лбу, складка между бровями, наморщенный нос. Ее смуглая кожа, покрытая розовато-фиолетовой пудрой, сверкала под светом ламп, пока она медленно раскачивалась в ритме танца. Каждое ее движение было точным. Каждое движение было ее выбором.

У Эмберлин защемило в груди при виде Алейды, полностью растворившейся в музыке. Мир вокруг нее словно растаял, превратился в нечто несущественное. Эмберлин отвернулась, не желая быть свидетельницей чего-то настолько личного. Однако в глубине души радовалась, что подруга перестала пытаться приносить ей напитки и просто наслаждалась этим моментом восторга. Она заслужила это маленькое чувство удовлетворения.

Несмотря на их разногласия, она хотела дать Алейде возможность танцевать свободно, когда бы та ни пожелала. Каждая из Марионеток была оторвана от жизни, от будущего, которого больше не существовало. Мириам желала путешествовать по миру и пробовать блюда всех народов. Розалин мечтала выйти замуж по любви и родить троих замечательных детишек. Джиа хотела открыть приют для собак, Анушка – вернуться в родной театр, а Ида – открыть собственную школу танцев и обучать новое поколение. Эмберлин знала все их самые сокровенные желания, вдыхала жизнь в их хрупкое, временное существование, когда Марионетки проводили вечера у камина в общей комнате, мечтая о жизни, которая у них должна была быть.

Тело Эмберлин, казалось, начало сгибаться под тяжестью разбитых надежд ее сестер. Она подняла руку и смахнула злые слезы, которые так и норовили скатиться по щекам. Потом отвернулась от толпы, не в силах больше смотреть на Марионеток.

Эмберлин наконец-то приняла решение.

Она сбежит по дороге в Парлицию, а потом найдет помощь и спасет всех от проклятия, которое медленно убивало их. Потому что оно непременно убьет их всех. Она была в этом уверена.

И потому что