месте. Ужас поселился у нее глубоко в животе. В тот момент, когда она твердо вознамерилась бежать, в ту долю секунды, когда ее нога коснулась земли и она приготовилась к рывку…

Боже милостивый. Он не врал.

Проклятие помешало ей убежать.

Эмберлин снова посмотрела на сестер и, увидев выражения их лиц, почувствовала, как в груди поднялась паника. Ее внимание привлекло движение позади Алейды. Малкольм обернулся, поймал взгляд Эмберлин и замер. Он так и стоял на месте, словно скала, не обращая внимания на бурлящие вокруг волны, пока толпа на вокзале расступалась перед ним. Его суровое лицо омрачилось на фоне удушливого смога, а потом он улыбнулся ей с такой тошнотворной медлительностью, что Эмберлин похолодела.

Он знал, что она пыталась сделать.

– Не понимаю, – прошептала Алейда, смаргивая слезы. – На мгновение мы подумали, что ты… ты умираешь.

Эмберлин заставила себя улыбнуться и отвернуться от мужчины, который наблюдал за ней с мрачным наслаждением во взгляде.

– Я в порядке.

– Видите? Она пришла в себя. С ней все хорошо. – Голос Малкольма прорвался сквозь гул, стоящий на вокзальной платформе. Эмберлин вздрогнула, когда он шагнул к ней из тумана, словно вышедший на охоту зверь. Носильщик следовал за ним по пятам. – Во врачах нет необходимости. У нее склонность к драматизму, в конце концов, она моя главная звезда. А чего вы ожидали? Теперь, дамы, нам действительно пора идти. Мадемуазель Фурнье ждет.

Услышав его голос, Марионетки расступились. Эмберлин начала вставать, опираясь на Алейду, поскольку ноги ее дрожали от страха.

– Пойдем, Эмберлин, дорогая, – проговорил Малкольм с фальшиво очаровательной улыбкой.

Проклятие внезапно ожило, заставляя ее выпрямиться, а невидимая в дымном свете нить натянулась. Эмберлин пошатнулась, но быстро восстановила равновесие и стиснула зубы, пытаясь побороть терзавший ее страх. Она смотрела прямо перед собой, стараясь ничем не выдавать чувств. Эмберлин отвлеклась только раз, чтобы покачать головой и слабо улыбнуться мужчине в форме, когда тот подбежал к ней и прошептал то же незнакомое слово, которое, как она предположила, означало «госпиталь».

Эмберлин шла вперед, ни на кого не глядя. Она позволила Алейде взять себя за руку, когда они вышли из здания вокзала и направились по заледеневшим улицам Парлиции. Туман начал рассеиваться, и первые лучи зимнего солнца поприветствовали их.

Холод столкнулся с раскаленной добела паникой, поднимавшейся внутри Эмберлин.

* * *

Иней сверкал, как тысячи бриллиантов, на мощеных улицах Парлиции, рисовал нежные узоры на оконных стеклах и покрывал крыши словно сахарной пудрой. Дома, казалось, наклонялись вперед, чтобы посмотреть на автомобиль с Эмберлин внутри, который со скрипом колес пронесся по ухабистой дороге. Зимнее солнце начало подниматься над зданиями. Туман наконец полностью рассеялся, на небе появились клубящиеся облака, и перед гостями открылась Парлиция во всей красе.

Взгляды Марионеток были прикованы к пейзажу за окном автомобиля. Их элегантный кортеж мчался по причудливым улочкам незнакомого города, залитого ярким светом, и от невероятных красот у них перехватывало дыхание. Вскоре в поле зрения появилась башня Фиера – гигантское золотое сооружение, которое, казалось, было соткано из торопливо нанесенных линий и заканчивалось острым, как игла, пиком, пронзавшим облака над головой. При виде культового здания, олицетворяющего роскошь Парлиции, Марионетки зашептались, и салон автомобиля наполнился возбуждением.

Эмберлин же ничего этого не замечала. Она не отрывала взгляда от пола, покачиваясь в такт движению и стараясь сохранять невозмутимое выражение лица, хотя чувствовала себя так, словно по ней галопом промчался табун лошадей, спущенных с привязи. Сердце беспокойно колотилось в груди. В голове не осталось места ни для чего, кроме страха. Тошнотворного предвкушения. Что теперь будет с ней? Как отреагирует Малкольм на ее попытку побега, когда они останутся наедине? Ее ладони сильно вспотели, и она задрожала, игнорируя обеспокоенные взгляды Алейды. Их пальцы до сих пор были переплетены.

Наконец, машина остановилась. Алейда сжала ее руку.

– Похоже, мы на месте, Эмбер. Все хорошо? – спросила она. Эмберлин смогла только кивнуть.

Мириам и Ида, с которыми они ехали в одном автомобиле, вытянули шеи, чтобы разглядеть улицу – их новый дом. Когда дверца распахнулась и водитель протянул руку, чтобы помочь Эмберлин выйти, она тяжело сглотнула. Пришло время встретиться со своей судьбой лицом к лицу.

Выйдя из машины, она отпустила руку водителя и отошла в сторону, чтобы никому не мешать. Пока остальные Марионетки выходили из салонов своих машин, она повернулась к зданию, перед которым они остановились, и у нее перехватило дыхание.

Le Théâtre de Feu. Театр Пламени.

Перед величественным зданием в несколько этажей, с белыми колоннами и разноцветными яркими окнами, как в соборе, простирался широкий внутренний двор. Изящной формы кусты были высажены повсюду, создавая причудливые дорожки, ведущие к фонтану, который выпускал в воздух тонкую струйку ледяной воды. За ним располагалась мраморная лестница, поднимавшаяся к величественным двойным дверям из матированного стекла с золотыми вставками. Уходящие в разные стороны улочки украшали высокие фонари, а на ветру развевались шелковые баннеры: перевязанная красной нитью рука танцующей девушки с развевающимися волосами на черном фоне, а также надпись: «Чудесные Марионетки Малкольма Мэнроу». Смотрелось просто, но объективно красиво. Домашний театр Марионеток не шел с ним ни в какое сравнение.

– Марионетки, постройтесь, – прогремел Малкольм. От звука его голоса Эмберлин вздрогнула и отвернулась от Театра Пламени. Он вылез из своего личного автомобиля и направился к ним, одной рукой поправляя пиджак. Прохожие с любопытством разглядывали девушек, которые выстраивались в один ряд на обочине улицы, поправляли платья и убирали пряди волос за уши, не обращая внимания на покрасневшие от холода носы. Эмберлин встала в конец линии и заставила себя посмотреть на Малькольма, когда тот заговорил:

– Мадемуазель Фурнье уже ждет внутри, чтобы поприветствовать нас. Мы и так опаздываем благодаря кое-кому. – Проходя мимо Эмберлин, он прищурился; в его разочарованном взгляде сквозили нотки больной иронии, понятной только ей одной. Она опустила глаза и ссутулила плечи в знак покорности. – Итак, я ожидаю, что с этого момента вы будете вести себя безупречно. Я ожидаю, что вы проявите максимум уважения к нашим любезным хозяевам и будете выглядеть абсолютно безупречно. – Он остановился перед Алейдой и смахнул невидимую пылинку с лацкана ее темно-синего пальто, отчего она напряглась.

Малкольм отступил на пару шагов, чтобы оценить внешний вид Марионеток, а затем развел руками.

– И не забывайте улыбаться, – добавил он.

Губы Эмберлин тут же растянулись в улыбке, когда нити проклятия, совершенно незаметные невооруженным глазом при дневном свете, сомкнулись вокруг нее. Ей ничего не оставалось, кроме как стиснуть зубы в молчаливом протесте. Малкольм повел